Словно подавая пример, он лихо сбрасывает все предметы клерикального одеяния: и лиловые, и белые, последними на кресло в тёмном углу обширного холла летят перстень, распятие и колоратка. Лоренц остаётся в строгих чёрных брюках и белой сорочке. От его одежды разит дороговизной — сестра не удивится, если вещи эти пошиты на заказ. Лоренц ловит любопытство, с которым она разглядывает его одежду: такое внимание со стороны молодой женщины ему льстит. Резко дёрнув Катарину за руку, он буквально заставляет её врезаться носом себе в грудь, и держит так, прижимая к доходячей грудине, не позволяя сделать и глотка воздуха — если хочет дышать, пускай дышит им. И она дышит — страх сковывает её сердце, заставляя ноздри шумно раздуваться. Она дышит жуткой смесью дорогого парфюма, кондиционера для белья и пота, источаемого стареющим дряблым телом.
— Нравится? Нравится? Раздевайся! — так же резко, как притянул, он отталкивает её от себя, заставляя отшатнуться и почти упасть. С трудом держась на ногах, Катарина всё ещё не понимает: за что он так груб с ней? Раньше такого не было. Чем она провинилась? Неужели он прямо так, прямо здесь и сейчас… Что у него на уме? К чему он её склонит на этот раз? Вдруг острый стыд овладевает ею: она же несвежая, с вечера не мылась, а после вечера много всего было. А Лоренц, кажется, уже выходит из себя: — И долго мне Вас ждать, сестра?
— Господин епископ… — она мнётся: оказывается, произнести это вслух ещё сложнее, чем ощутить это на себе. — Я не совсем чистая.
Вместо ответа Лоренц в полтора шага оказывается подле неё и проворными движениями гибких пальцев в полминуты освобождает её от рясы и фаты.
— Ещё какая грязная, — присвистывает он, оглядывая короткое платье. — Значит, в таком виде Вы путешествуете по приходам, сестра? Значит, вот как Вы наряжаетесь для деловых встреч с невинными приходскими священниками?
— Это не так! — своим выкриком она выдаёт себя с головой. — Это я… для Вас надела.
— Не просто распутница, но и лгунья! Грязная, грязная лгунья! А ну снимай своё грязное платье! — нет, он не кричит, даже голоса не повышает — он шипит, заставляя её поджилки трястись.
Не дожидаясь очередного приступа гнева, Катарина покорно сбрасывает платье, оставаясь в белье и чулках — туфли она сбросила ещё у входа.
— Так-так… — интонации Лоренца меняются; он обходит жертву вокруг, рассматривая каждый миллиметр её дрожащего тела. — Хорошенький комплектик. Одобряю. Да и чулочки… Всё это мы непременно постираем.
Он исчезает за одной из нескольких ведущих из холла дверей и вскоре возвращается с огромным банным полотенцем.
— Скинь-ка грязное, милая, пришла пора освежиться.
Его голос уже игрив, как прежде — кажется, ярость позади. Об этом свидетельствует и резкий переход с “Вы” на “ты” — похоже, это тоже часть его игры. Заботливо завернув женское тело в огромный кусок пушистой материи, он терпеливо ждёт, когда лифчик, трусики и чулки останутся валяться на полу, и сестра, перешагнувшая через них, ныне удерживающая края полотенца над грудью своими руками, наконец последует за ним.
Ожидаемо, они оказываются в ванной. Катарина не уверена, та ли это ванная, которой пользуется он сам, или одна из дополнительных — очевидно, в резиденции их несколько — но помещение слепит белоснежным мрамором с тёмными прожилками, а в нос бьёт целый букет изысканных парфюмерных ароматов. Сестра покорно ждёт, пока епископ настраивает душ, регулирует теплоту воды, затем он подаёт ей руку — почти галантно, и дождавшись, пока она переступит бортик ванной, срывает с неё полотенце, оставляя девушку совершенно нагой перед своим обзором.
— Пришла пора смыть всю грязь, лживая сестрица. Всю-всю. — Он вкладывает в её дрожащие руки новенькую губку и пузырёк миндального геля и… не трогается с места. — Приступай, милая. — Обопрясь о противоположную стену, он не спускает глаз с маленькой запуганной женщины, чьё тело избиваемо сейчас тугими струями тёплой воды, словно плетьми погонщика.
Она уже понимает, что отворачиваться он не собирается. Похоже, она начинает его узнавать: епископ — любитель понаблюдать. Мощный поток воды из-под потолка разбивается о голову Катарины, скрывая её лицо за плотной водяной стеной; бегущая вода шумит, оглушает, заглушает, и Катарина почти спокойна: за такой маскировкой он не увидит её слёз, не услышит её всхлипов. Жалости он не знает, а вот злить его ей совсем не хочется. Ненавистный голос доносится будто бы из глубины: ей не сразу удаётся расслышать слова, отражающиеся от мраморных стен:
— Потщательнее, милая. Не стóит избегать самых грязненьких местечек…
