Он соскакивает с попутки, когда Нойхаус уже готов погрузиться в бурю. Поблагодарив водителя, он бежит знакомой тропинкой к дому местного настоятеля. В доме, да и возле него, отнюдь не безлюдно — несколько аборигенов из числа прихожан толкутся во дворе, и завидев хорошо знакомого им отца Кристофа бросаются ему навстречу, наперебой спеша поделиться информацией. Таким образом Шнайдер оказывается посвящён в суть дела ещё до того, как успевает зайти в дом. Сегодня скончался герр Вайс — председатель местного совета, мужчина в расцвете сил, который ничем не болел и даже по мелочам никогда не хворал. Накануне ему стало плохо, давящее ощущение в груди и острые боли под левой лопаткой не предвещали ничего хорошего, герр с трудом дышал, но вместо того, чтобы отвезти председателя в город, в больницу, односельчане, сославшись на канун праздника, лишь уложили того в кровать, не ожидая никаких серьёзных последствий. Утром ему стало значительно хуже — всё-таки пришлось вызвать врача, который диагностировал у несчастного подозрение на микроинфаркт. Требовалась срочная госпитализация в отделение сердечно-сосудистой хирургии, но больной напрочь отказался куда-то ехать — подписав необходимые бумаги, он остался дома дожидаться своего пастора. Отдаваться в руки эскулапам без елеосвящения он был не намерен. В итоге, к тому моменту, как отец Пауль добрался до деревни, Вайс был совсем плох. Напуганный священник провёл таинство елейного помазания, исповедовал и причастил несчастного, и вскоре тот испустил дух. Люди рассказывают, как выйдя из дома покойного, Пауль едва держался на ногах — таким бледным и напуганным его ещё никогда не видели. Спускаясь с крыльца по ступенькам, его повело. Люди бросились к настоятелю, который, к слову сказать, даже переоблачиться с дороги не успел, лишь заскочил в церковь за необходимым для обряда реквизитом — так и соборовал Вайса в чём приехал, но не успели — отец Пауль оступился и упал с невысоких ступенек, сильно ударившись головой об одну из них.
Скорая приезжала в Нойхаус второй раз за день. Тело Вайса увезли на вскрытие, а прибывший доктор заодно осмотрел и самого настоятеля. “Похоже на слабое сотрясение”, — передают люди из уст в уста. Пауль также наотрез отказался ехать в больницу, и рассерженный не на шутку доктор уехал один, напоследок обозвав всё местное собрание сворой негодяев и мракобесов, а также убийцами и самоубийцами.
Обескураженный такими рассказами Шнайдер врывается в дом, дверь которого оказывается незапертой. На кухне хозяйничает одна из прихожанок — она готовит какие-то отвары и меняет отцу настоятелю холодные компрессы. Кивнув услужливой женщине в знак приветствия, Шнайдер заходит в спальню — Пауль лежит на своей кровати прямо поверх покрывала, одетый в ту же одежду, в которой он покидал Мюнхен, у него на лбу смоченное каким-то снадобьем полотенце, а сам он… Шнайдер даже не сразу узнал в этом потерянном, беспомощном человеке своего друга!
Затворив за собой дверь, Шнайдер просит добрых селян расходиться по домам — того и гляди грянет гроза, и сейчас они нужны своим семьям, а он обещает позаботиться об отце Пауле и позвать на помощь, если то потребуется. Дождавшись, когда дом опустеет, Шнайдер усаживается у изголовья кровати. Он ничего не говорит — что тут скажешь! Он знает, что если захочет, Пауль сам начнёт разговор. Так и происходит:
— Шнай, я же не первый раз соборовал…** За три года и больные у меня были, и почившие. И отпевания были… Но Вайс! Так не должно было случиться, он не должен был умереть! Почему вместо того, чтобы идти у него на поводу и тратить время на таинство, я не послал их всех к чёрту и не вызвал врача сразу же? Его можно было бы спасти!
Пауль тараторит скороговоркой, его голос необычайно тих, а язык будто бы заплетается. Со стороны может показаться, что он пьян, но на самом деле это результат травмы.
— Тихо, тихо, Пауль, не вини себя! В конце концов ему стало плохо, когда ты был ещё в Мюнхене. Он сделал свой выбор, он — взрослый человек! — Шнайдер берёт Пауля за руку и удивляется, насколько та горяча. Да он весь практически горит! Его кожа будто раскалена, и при этом она абсолютно сухая — ни капли пота не выступает нa необычайно бледном лице его друга.
— Я должен был предвидеть, ещё когда мне позвонили… Должен был уговорить их отправить Вайса в больницу! Шнай… Я закончил обряд, а через минуту он умер. Шнай… Я чувствую себя убийцей.
— Ты бредишь, Пауль. Не мудрено. Забыл что ли, чему нас учили в семинарии на лекциях по гегелевской диалектике: потом — не значит в следствие. Не вини себя. Лучше скажи, почему ты сам до сих пор не в госпитале?
— Гегель — безбожник, — только и отвечает Пауль, с силой зажмуривая помутневшие глаза. — А я никуда не поеду. У меня на руках умер прихожанин, а ты хочешь, чтобы я — я сам — ехал к врачу? Шнай, ты в своём уме? Лучше бы я умер вместо него…
