Демонстративно зажав многострадальный телефон в ладони, Шнайдер выходит в коридор. Он хотел сказать “своих прихожан”, а вышло просто “своих”. Подумать только: для него жители Рюккерсдорфа — уже просто “свои”. Кажется, там он точно на своём месте. Раздумывая, кому бы позвонить, в итоге он набирает номер фрау Мюллер. Описав ситуацию и приняв заверения, что она передаст пастве, что отец Кристоф отлучился по экстренным делам личного характера, Шнайдер обещает передать отцу Паулю скорейшего выздоровления от её имени и вешает трубку. Шнайдер возвращается в спальню, когда по окнам уже начинают бить первые крупные капли надвигающегося ливня. Дом заметно охладился — и Кристоф прикрывает все форточки, прежде чем улечься рядом с Паулем, перед этим заботливо накрыв его притащенным из гостиной запасным одеялом. Пауль уже спит — на этот раз непритворно. Он тихонько похрапывает, а пальцы на его левой руке тихонько дёргаются. Возможно, ему снятся страшные сны, а может быть, это всего лишь очередные следствия ушиба. Шнайдер накрывает ладонь Ландерса своей и поворачивается боком, плотнее прижимаясь к Паулю. Ему так уютно и спокойно сейчас, и только мысль о том, что друг нездоров, портит всё настроение. “Поправляйся”, — шепчет он одними губами и закрывает глаза, намереваясь успеть произнести текст дежурной вечерней молитвы до того, как сон сразит и его.
Комментарий к 12. Перед бурей
* Согласно книги Бытия, от Измаила, изгнанного сына пророка Авраама и рабыни Агари, происходят арабы, так что утверждение правдиво лишь частично - наверняка мусульманская община Аугсбурга состоит не только из арабов.
** На самом деле он не соборовал, так как соборование производится в церкви несколькими священниками. Пауль провёл то же таинство (елейного помазания), но один и в домашних условиях. Лайт версия.
========== 13. Буря. Начало ==========
— Знала бы ты, сколько ночей я провёл смиренно молясь, прося Отца Небесного даровать мне стойкость и усмирить греховные устремления плоти…
Катарина подходит ещё ближе, непозволительно близко, протягивает ладонь к лицу отца Кристофа и легонько проводит ею по иссиня-бледной гладкой щеке. Отец Кристоф не смеет шелохнуться, не смеет дышать, когда тонкие пальцы скользят от скулы к мочке, цепляют вьющуюся прядь и долго перебирают несколько волосков, наконец заводя их за ухо.
— Знал бы ты, сколько ночей провела я, грезя об этих кудрях, не осмеливаясь ни молиться, ни молить о милости, усмиряя грешную плоть своей же рукой…
