Слушать это дальше Шнайдер уже не может. Он наклоняется над больным, желая приобнять его, успокоить, В этот момент мобильник, лежащий в свободном нагрудном кармане его ветровки, выскальзывает, падает на пол и исчезает где-то под кроватью. Шнайдер падает на колени, намереваясь выудить аппарат, но тревожный, невероятно нервный голос Пауля заставляет его остановиться:
— Нет! Шнай! Потом подберёшь. Пожалуйста… Принеси мне попить. Добрая фрау Штайнберг должна была приготовить отвар из ромашки и календулы…
Не смея спорить с больным, Шнайдер мягко улыбается и поднимается на ноги.
— Сейчас принесу, — отвечает он и идёт на кухню.
Дождавшись, когда стихнут его шаги, Пауль, отбросив в сторону уже совсем не холодный компресс, резво соскакивает с постели и сам лезет под кровать. Чуть не попался! Он был в одном шаге от разоблачения. Достав оттуда достаточно крупную картонную коробку с любовно выведенным маркером по крышке именем Кристофа, он второпях распахивает шкаф и запихивает свою тайну в самый дальний угол, не забыв завалить её сверху бельём и ещё каким-то барахлом, чтобы видно не было. Закончив дело, он уже не в состоянии стоять на ногах — голова закружилась, в глазах помутнело, тошнота подкатывает к горлу, и Пауль падает обратно на постель как раз в тот момент, когда Шнайдер возвращается в комнату с большой кружкой подостывшего отвара.
— Боже, Пауль зачем ты встал! Тебе нельзя вставать! — поставив кружку на прикроватную тумбочку, он бросается к другу, помогая тому поудобнее устроиться на постели.
— Хотел телефон поднять, — шепчет тот с виноватой улыбкой.
— Дурачок, — Шнайдер в пару движений сам поднимает аппарат и присаживается на край кровати. Он треплет Пауля по волосам, гладит по осунувшимся щекам. — На, попей, — спохватившись, он помогает тому немного поднять голову и подносит кружку к бескровным губам.
Пауль лениво отхлёбывает, походя думая, что ещё немного и он бы не удержался — коснулся бы заботливой ладони Шнайдера своими губами… Закончив с питьём, он откидывается на объёмную подушку и вновь прикрывает глаза. Поняв его без слов, Кристоф выключает в комнате свет — ведь тот раздражает: он слышал, что при травмах головы такое встречается. Так, в полумраке, в маленькой уютной комнатке, освещаемой лишь световой дорожкой, что тянется через открытую дверь из коридора, они молчат. Шнайдер хочет, чтобы Пауль поскорее уснул — после всего этого сумасшествия отдых ему просто жизненно необходим, но у Ландерса слишком много забот, слишком много мыслей.
— Шнай, через два дня будет отпевание. Родственники уже сказали, что заберут тело и привезут сюда. Здесь, в Нойхаусе, на кладбище у них семейный участок. Шнай, как я буду отпевать? Я же на ногах еле держусь. А если не смогу? Как буду смотреть в лицо почившего, в лица его родных, односельчан…
— Опять ты за своё. Тебя здесь никто не винит — ты должен был это уже понять. Не вини и сам себя. Прекрати. Отлежишься два дня и глядишь — станет лучше.
Шнайдер сам не верит в то, что говорит. Была бы его воля, он бы волоком потащил друга в больницу. Но разве тот дастся? Сложно найти более целеустремлённого и упрямого человека, чем Пауль! Уж если он что и вобьёт себе в голову… Кристоф горько усмехается — да он и сам такой же! Сколько раз Пауль настаивал, чтобы он показался врачу-неврологу? И что? Так что сейчас не ему его журить — оба хороши.
— Шнай, почему улыбаешься? — Кристоф не ожидал, что всё это время друг наблюдал за ним из-под полуприкрытых век.
— Да так. Спи давай. Тебе надо.
— А ты… уедешь?
Такой боли, такого разочарования в голосе Ландерса Шнайдер не ожидал услышать. Как он вообще мог такое подумать?
— Бросить тебя? И не мечтай. Останусь здесь до самых похорон Вайса, если потребуется. Никуда не поеду, пока не буду уверен, что ты в порядке. Только вот позвоню в Рюккерсдорф — нужно предупредить своих…
