— Уверен? — Кристоф поднимает нож с пола и отправляет его в мойку. Если что — зови. Дверь не закрывай.
Убедившись, что Пауль вполне способен дойти до ванной и раздеться самостоятельно, Шнайдер моет нож и принимается домазывать хлебцы плавленым сыром. А Пауль, стоя под струями тёплой воды, клянёт себя за неосмотрительность: надо было приготовить полотенце заранее — как он мог допустить, чтобы Кристоф сам полез за ним в шкаф? Снова опасность! Но все тревоги исчезают в сливе ванной вслед за клочками мыльной пены. Всё же прекрасное зрелище полуголого полумокрого Шная в полутьме тесного коридора — достойная награда за все переживания!
Пока они завтракали, дождь утихал. Понемногу стена воды становилась всё прозрачнее, и когда от стены остались лишь струйки, друзья решили проветриться.
— Тебе нужен свежий воздух, — назидательным тоном выдаёт Шнайдер и тянет Ландерса к выходу. За порогом — широкая крытая веранда. Она не убережёт от косого ливня, но от ровных струек — пожалуй. Вытащив из дома пару стульев, друзья устраиваются на веранде. Та часть Нойхауса, что видна с крыльца, безлюдна. Оно и понятно — кто пойдёт гулять в такую погоду?
— Бедные фермеры… Наверняка завязки побило, а посевы залило. И откуда только такие дожди… — Пауль задумчиво смотрит на раскинувшиеся у горизонта, за границами поселения, пшеничные поля. Но Шнайдеру сложно поддерживать разговор о погоде — из-за дурацкого сна дурацкие мысли всё ещё не дают ему покоя:
— Пауль, представь, а если бы Ватикан отменил обязательный целибат и разрешил священникам жениться — ты бы женился?
— Нет! — Пауль смотрит на друга с неприкрытым беспокойством. — Откуда вообще такие мысли?
— А я бы женился… Наверное, когда с женщиной живёшь, то и заботы прихожан понимаешь лучше. — Он бы ещё долго разглагольствовал, но Ландерс не намерен слушать эту ересь, в прямом смысле слова.
— Шнай, по-твоему, Ватикан просто так наказал нам блюсти целибат?* Наше дело — окормлять паству, а не понимать её. Наше дело — связывать небо и землю, а не срастаться с землёй, отворачиваясь от небес. Посуди сам: сперва ты, живя с женщиной, начнёшь лучше понимать заботы мирян, потом сам погрязнешь в них, в этих заботах. И какой тогда от тебя прок? Вместо того, чтобы доносить до мирян слово Божие, ты будешь озабочен лишь кредитами, пелёнками и прихотями своей супруги. Какое уж тут слово Божие? Всё не зря, Шнай, всё не зря…
— Ты прав, — после секундных размышлений отвечает Кристоф. — Всё не зря.
— И потом, — Пауль вошёл в раж, — они-то, миряне, нас тоже не особо стремятся понять. Взять хотя бы этих бесноватых во главе с ведьмой Керпер. Уж в чём только они не готовы нас обвинить! А всё потому, что меряют слуг Господних своим убогим мерилом! Нам нельзя разделять мирские ценности, слышишь, нельзя! Это нас погубит! Уступка за уступкой, поблажка за поблажкой — и вскоре мы уже разучимся видеть грех…
— И в этом ты прав, — снова соглашается Шнайдер.
— И брось эти мысли. У тебя есть я, а у меня — ты. Не у многих вообще есть лучший друг, скажу я тебе. Не знаю как ты, Шнай, а я каждый день благодарю Бога за то, что ты у меня есть.
