Она слегка замедлила шаг перед фасадом палаццо эпохи Ренессанса. Ее черные туфли на высоких каблуках с открытым носком, в котором угадывалось основание пальцев, были безупречны. Каблуки звонко стучали по неровным камням мостовой, иногда лодыжки немного вихляли. Мне это нравилось.
– Вас не очень-то интересуют памятники, – сказала она. – А между тем вот этот имеет общую историю с вашей страной. К тому же к нему приложил руку Микеланджело.
Она была не очень высокой, но у нее были точеные длинные ноги. На икрах слегка выступали узкие мышцы. Подол юбки чуть-чуть не доходил до колен.
– Мне нравится, что мы обращаемся друг к другу на вы, – сказал я.
– Правда?
– И мне хотелось бы, чтобы так и было до поры до времени. Вы не против?
– Как вам будет угодно.
Мы прошли по виа деи Фарнези и оказались на виа Джулия.
– Мне говорили, что Антонен Арто… Вы слышали об Антонене Арто? – спросил я.
– Я знаю, кто он, – ответила она.
– Ну так вот, однажды он пожелал посетить музей Ван Гога в Амстердаме. Ему организовали экскурсию, постарались как могли, памятуя о его несносном характере и стараясь не допустить оплошности. Он явился в музей в окружении толпы придворных, готовых ему услужить. Визит продлился не больше десяти минут. Арто промчался по залам чуть ли не бегом, нигде не задержавшись. Его маленькая свита, крайне раздосадованная, с трудом поспевала за ним. Он выскочил из музея, не произнеся ни слова. И только спустя несколько дней он соизволил упомянуть об этом посещении. Он никогда не видел ничего настолько потрясающего – вот и все, что он сказал.
Она с беспечным выражением лица взяла меня под руку. Мы продолжили путь.
– Если бы вы были с Арто в тот день, вы, наверное, сказали бы ему то же самое, что и мне. Что ему это просто не интересно.
– Может быть, – ответила она.
– Я ничего не знаю об этом дворце, но запомню, что у него на фасаде тридцать восемь окон и тринадцать из них арочные. И думаю, что, если захочу, сумею нарисовать его по памяти довольно точно. Но прежде всего, я запомню вас перед этим дворцом, запомню наши первые шаги по этим улицам. Получается, что именно этот объект будет мне интересен.
Она покосилась на меня. Ее волосы рассыпались по плечу.
– Вы так говорите о наших первых шагах, как будто у нас впереди много других, – сказала она.
– Да. Так я об этом и говорю.
Мы добрались до Понте-Систо. Воды Тибра ослепили нас. Мы немного полюбовались ими, повернувшись лицом к закатному солнцу, стоявшему еще высоко. Она убрала свою руку, поманила меня за собой и нырнула на узкую лесенку, спускавшуюся к самому берегу, и пешеходной дорожке, проложенной по его краю.
Мы шли рядом вдоль насыпной стены и не отрываясь смотрели на реку у самых ног.
– Значит, вы рисуете, Гаспар?
– Да, я это люблю.
– Вы художник?
– Я создаю разные вещи.
– И какие же? – спросила она.
– Маленькие. И другие, побольше. Такие, которых сразу и не заметишь, и такие, мимо которых не пройдешь.
– Мимо которых
– Да, конечно, не пройдете. Однако это всего лишь фигура речи.
– Мне легче представить вас рядом с маленькими вещами, – заявила она.
– Есть и такие, о которых я затрудняюсь сказать, большие они или маленькие.
– Например?
Я на секунду засомневался, перед тем как рассказать ей о “Все еще жив”.
Судя по всему, ее заинтересовала моя история. Мало-помалу она замедлила шаг, потом остановилась напротив меня, глядя мне в глаза и часто моргая от яркого света, отраженного водами Тибра. Наконец я описал ей последний вернисаж, потом мы долго молчали.
– И вы думаете, что этот маленький народец в конце концов совсем исчезнет? – спросила она.
– Ну да, – ответил я. – Тому есть причины.
– Тем не менее прошло десять лет, а они все еще держатся. Я правильно поняла?
– Согласен. Я поначалу даже не мог такого вообразить, – сознался я, потом спросил: – А вы как думаете, это маленькая вещь или большая?
Она стояла лицом к западу, но продолжала смотреть мне в глаза, хотя ей было трудно.
– Это нечто живое, – наконец произнесла она. – А потому большое. Вам так не кажется?
– Я не знаю.
Мы еще немного молча полюбовались Тибром.
– Во всяком случае, я делал и другие вещи, о которых судить гораздо проще.
– Типа?
– Например, одну штуку под названием “Вольное, но правдоподобное доказательство теоремы Ферма”.
– Что-что?
Я повторил название работы.
– Это вам ни о чем не говорит?
Она недовольно поморщилась.
Я подобрал с земли горсть камешков и стал подбрасывать их на ладони, рассказывая о математике Пьере Ферма, о его теореме, доказанной только в 1994 году, через триста лет с лишним после того, как он ее сформулировал.
– Представляете? – воскликнул я.
– Нет, – отозвалась она ворчливым тоном.
– По сути, это была довольно простая гипотеза, – продолжал я. – Теперь, когда появилось доказательство, она, разумеется, превратилась в теорему. Простую, но в то же время изящную. Почти как вы. Ну, в смысле изящества.
– У меня такое чувство, что мне не избежать вашей теоремы, – вздохнула она.
