Мария взяла винную карту.
– Вы позволите выбрать мне? – спросила она.
– Да, – ответил я. – Вы ведь в этом разбираетесь?
Она молча изучала список. Это тянулось довольно долго. Потом она подняла голову, поставила локти на стол, положила подбородок на сцепленные руки. И посмотрела на меня в упор блестящими глазами.
– Это моя профессия, – сообщила она.
– Ваша профессия?
– Да. Вино. Это моя профессия.
– А, вы занимаетесь виноделием?
– Нет, не совсем. Скорее энологией.
Я закивал, изо всех сил изображая восхищение, и воскликнул:
– Вот это да!
Она по-прежнему пристально смотрела на меня.
– Значит, вы умеете поэтично описывать “первый нос” вина, танины, тельность и скелет?
Она подняла брови:
– Знаете, поэзия имеет отношение прежде всего к вину и только потом к энологу. Энолог – просто комментатор, более или менее толковый.
– Какая разница? Мне бы очень хотелось немного послушать.
– Сначала попробуйте.
– Вы уже выбрали?
– Да. Пьемонтское вино. Бароло. “Маргерия” из винодельни Луиджи Пира, 2015 года.
– Это уже поэтично. Непонятно, но поэтично.
– Что-то вроде музыкальности вашего доказательства Перма.
– Ферма, – поправил я.
– Да, точно, Ферма.
Мы попробовали вино.
Она вела себя как обычный человек, разве что немного помедлила, вдыхая запах вина, прежде чем поднести его к губам.
– Ну что? – спросил я.
– Вам понравилось?
– Да, – ответил я. – Очень вкусное.
– А еще? – не унималась она.
– А еще – ничего. Очень вкусное, и все.
По моему настоянию, довольно неохотно она согласилась немного поговорить о вине. Рассказала о его необычном гранатовом цвете, о сложной композиции, о цветочных нотах и легких оттенках кожи и свежего сена.
– Значит, вы в Риме ради вина?
– Да. Главным образом.
Мы потягивали вино, глядя друг другу в глаза.
– Волнующее ощущение, – заметил я.
– Да, это всегда немного волнует, – отозвалась она. – За это я люблю свое ремесло.
– Нет, я не о том. Хмм. Вот так смотреть друг на друга, как мы сейчас.
– А, вам это надоело?
– Нет, конечно, – сказал я, глотнув свежего сена.
– Теперь я уже совсем проголодалась, – сказала она, жадно схватив меню.
– А мне захотелось вас поцеловать, – сообщил я.
Она слегка улыбнулась, не поднимая глаз от меню.
Подошел официант, чтобы принять заказ. Ей – петушки с базиликом, мне – кальмары в белом вине.
– Вы сказали “главным образом”. По поводу вашего приезда в Рим. Получается, есть другая причина, кроме вина.
Она подняла бокал, и мы чокнулись.
– Да, есть и другая, – сказала Мария. – Скажем так:
Она замолчала в нерешительности.
– Вы хотите знать какая?
– Да.
Она снова заколебалась.
– Ну ладно.
Все началось в Будапеште в апреле 1944 года. По инициативе национал-социалистов из “Скрещенных стрел” при поддержке германских нацистов участились облавы на евреев.
На юге Пешта средь бела дня схватили Симона Паппа, который пытался добыть лекарства для жены, беременной их первым ребенком. Симона вместе с сотнями других евреев немедленно отправили в Аушвиц.
Мария говорила ровным голосом. Иногда прерывалась, подцепляя на вилку еду.
Симону Паппу было тридцать четыре года. Он играл в шахматы, достиг уровня гроссмейстера, правда, это звание было учреждено лишь несколько лет спустя. Он выиграл несколько международных турниров. Приобрел широкую известность, сыграв потрясающую партию с довоенным чемпионом мира Максом Эйве, во время которой, пожертвовав тремя легкими фигурами, поставил противнику сокрушительный мат.
– О, мне кажется, я о ней не слышал, – сказал я. – Вы мне ее покажете?
– Да, если хотите.
Когда Симон прибыл в Аушвиц, его узнал Ахилл Фланцер, один из сотрудников коменданта концлагеря Рихарда Бера. Он спас Паппа от скорой смерти, взяв на должность личного секретаря. Прежде всего потому, что собирался проводить время за шахматной доской с выдающимся игроком.
В конце лета 1944 года Фланцер уехал из Аушвица: видимо, его куда-то перевели. Перед отъездом он, судя по всему, попытался уберечь Симона, пристроив его на какую-то должность при администрации. На сей счет существовали разные версии. Как бы то ни было, ничего не помогло. Симон погиб в газовой камере в последние дни сентября.
Тон Марии по-прежнему был ровным. Она откинулась на спинку стула и сцепила руки, уперев ладони в край стола. Она почти не поднимала глаз, только несколько раз бросила беглый взгляд в мою сторону. Она отодвинула тарелку, не доев петушки.
Следы Фланцера обнаружились осенью 1945 года. Он скрывался в Австрии, где-то в Тироле. Постепенно наладил связи с хорватскими священнослужителями, близкими к фашистскому движению усташей. Они наладили маршрут переброски нацистов в Южную Америку, проходивший через Рим и Геную. Они оформляли подложные документы для военных преступников. Предоставляли им временное жилье. В Риме, при пособничестве Ватикана, такое убежище было устроено в семинарии Сан-Джироламо. Здесь, наряду с другими, некоторое время жил и Фланцер, прежде чем отправиться в Уругвай.
