– Да-да, конечно, – отозвалась Мария.
Мы встали.
– Ступайте, – ласково произнес отшельник.
Мария на миг замерла, потом наклонилась и прижалась лбом ко лбу старика совершенно так же, как раньше, когда мы только приехали. Я догадался, что она шепнула ему что-то, но не разобрал, что именно.
Я почтительно и немного смущенно попрощался со старым отшельником, обратившись к нему по имени.
Мы зашли в первую попавшуюся тратторию в центре Пачентро. Молодая женщина проводила нас к столику, стоявшему отдельно от остальных, в маленьком круглом зале на антресолях.
– Столик в Башне, – торжественно объявила она. – Мы его еще называем Королевским, отсюда открывается вид на горы.
Мы взяли на двоих салат с моцареллой и пиццу “Четыре сезона”, а к ним монтепульчано, от которого Мария поморщилась. Мы говорили об отшельнике, о том, сколько ему может быть лет, и о его прекрасно работающих нейронах.
У меня в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Амандины. Я выключил аппарат.
Мы допили по второй чашке ристретто.
Мария изо всех сил скрывала свою радость. А между тем я без труда ее распознал по блеску в ее глазах, по ее торопливой речи и мягким движениям.
– Тебе не хочется взглянуть на партию? – спросил я.
– Нет. Не здесь. И не сейчас.
Она окинула взглядом пейзаж.
– Может, погуляем немного? – предложила она. – Такси приедет за нами к шести. Время еще есть.
К нашему удивлению, свет снаружи изменился. Солнце скрылось. Тяжелые тучи клубились над хребтами, цепляясь за самые высокие вершины.
Мы невольно стали подниматься вверх по улочкам – узким желобкам в плотной массе домов. Асфальтовая дорога, вся в трещинах и глубоких выбоинах, закончилась на краю деревни. Дальше по склону между деревьями петляла каменистая тропа, ведущая к перевалу Сан-Леонардо.
Мы бодро поднимались в гору. Мария шагала стремительно и была полна энтузиазма. Выходя из зарослей на очередную полянку, громко восторгалась красотами пейзажа и заставляла меня любоваться необычными видами или шумно взлетающими птицами.
Ветки то и дело клонились под порывами ветра. Стало ощутимо прохладнее. Я посматривал на небо: оно еще больше потемнело.
Первый, еще далекий и неуверенный раскат грома долетел до нас, когда мы выходили из леса. Мы остановились, прижались друг к другу и стали прислушиваться к затихающему рокоту. Над нами простирались пологие голые склоны, тянувшиеся длинной полосой и терявшиеся в медленно ползущих облаках.
– Мы одни в целом свете, – прошептала Мария.
Мы еще какое-то время вглядывались в огромное пустынное пространство. Я чувствовал плечо Марии и думал вовсе не об одиночестве, как раз наоборот.
За черной громадой туч полыхнуло зарево молнии. И почти сразу же громыхнуло так, что мы вздрогнули. Странный туман подполз к нам сверху и вмиг поглотил нас. Упали первые тепловатые капли дождя, редкие и тяжелые. Не прошло и пары минут, как все изменилось, и на нас обрушился настоящий потоп.
Я схватил Марию за руку, потащил ее вниз по склону, чтобы укрыться под деревьями на краю леса.
Она села на корточки, прижавшись к стволу дерева с густой кроной, торопливо открыла сумку, достала свернутый в трубочку листок с записью партии, убрала его в пластиковую косметичку с герметичной застежкой и закрыла.
– Я думала, прятаться под деревьями во время грозы не рекомендуется, – сказала Мария насмешливо-вызывающим тоном.
– Молнию скорее заинтересуют окрестные вершины, и только потом она обратит свое внимание на наш скромный бук, – ответил я.
– Неужели? – не унималась Мария.
Дождь шумел оглушительно, без передышки. Молнии вспыхивали одна за другой, заставляя нас моргать.
Мария прислонилась к дереву и, заведя руки назад, обхватила ствол.
– Гаспар.
Мы секунду смотрели друг на друга, по нашим лицам сбегали струйки воды.
– Иди сюда.
Я скользнул к ней, стараясь прикрыть ее от дождя.
В один миг мы оказались почти голыми, прикрытыми только кроной бука. Я спросил, не холодно ли ей. Она не ответила. Сняла руки с гладкой коры и обхватила меня за плечи.
Немного позже ее тело, изогнувшись, прильнуло к выпуклому стволу, и ее крик взлетел над неистовым грохотом стихии.
Солнце поднималось, а следом постепенно просыпалась улица. В доме напротив, в квартире танцоров танго, ставни были закрыты.
Я сидел на балконе в номере Марии и пил уже третью кружку растворимого кофе, держа ее обеими ладонями и впитывая тепло. Через полуоткрытую створку позади меня я видел голое плечо и руку Марии, лежавшую поверх одеяла. Она еще спала.
Накануне вечером в автобусе по пути в Рим она говорила о шахматной партии, которую воспроизвел и подарил ей Витторио. О том, что она воспринимала это событие как рукопожатие через десятки прошедших лет. Ее голос слегка дрожал. Возможно, от мысли о рукопожатии, а может, потому что наша промокшая под проливным дождем одежда никак не высыхала и липла к телу.
