Она несколько раз вытаскивала из сумки бумажную трубочку. Передвигала туда-сюда стягивающую ее резинку, но не снимала ее. Я сказал, что она, видимо, не слишком любопытна и я на ее месте давно не выдержал бы и посмотрел, что там, на листке. Но она заявила, что хочет сделать это одна, в тихом уголке своей квартиры в Эстергоме, в более подходящей обстановке, чем та, в которой она прочла первые пять записей.
– Понимаешь, Гаспар, мне хочется – как бы это выразить? – провести некий обряд, чтобы подчеркнуть значение этого момента, – сказала она.
Устроить церемонию, подобающую серьезности события, – вот чего она желала. Она не представляла себе в точности, как это будет. Знала только одно: она не собиралась расшифровывать запись второпях, в полутьме автобуса.
Я снова заглянул в комнату. Мария приподнялась, опершись на локти. Ее спутанные волосы закрывали лицо, из-под них виднелся только один глаз. Она смотрела на меня удивленно и радостно, еще мутным от сна взглядом.
Я свернул сигарету и закурил, не сводя глаз с Марии.
Она встала, надела свитер, открыла балконную дверь, обвила руками мою шею и положила щеку мне на макушку, словно собираясь снова уснуть.
Мы так и замерли на некоторое время, не произнося ни слова. Я не донес до рта сигарету, она догорела и потухла.
– Мария!
– Что?
– Я тут кое о чем подумал. Мне пришло это в голову ночью, а потом, вот только что, я опять вернулся к этой мысли.
– Да?
– Это касается скромной церемонии, которую мне хотелось бы устроить. По поводу партии.
Она отстранилась, взяла мою кружку с кофе, отпила глоток и только потом села.
– Ты слышала о Джордано Бруно? – спросил я.
Она задумалась:
– Имя знакомое. Он астроном, да?
– Угадала! – ответил я. – Ну, почти. И это бесит.
Оставаясь по-прежнему серьезной, она старалась что-то припомнить. Да, она слышала это имя несколько лет назад, когда благодаря своему другу, научному журналисту, заинтересовалась загадочной смертью в Праге астронома Тихо Браге.
– Ты это к чему? – спросила Мария.
Я рассказал ей о Джордано Бруно. Ну, то немногое, что узнал.
О его концепции устройства космоса, о его фантазиях и гуманистических идеях. О его невероятной памяти и исследованиях в области запоминания. Но прежде всего о его борьбе с Церковью, непобедимой отваге и трагическом конце.
Когда я договорил, Мария какое-то время молчала.
– Да, это, несомненно, значительная фигура, – наконец произнесла она.
– Ты видела его статую на Кампо-деи-Фьори? – спросил я.
Она неуверенно посмотрела на меня:
– Вроде бы да. Я не обратила внимания. Какой-то монах в облачении, кажется, с суровым лицом.
– Да, так и есть.
Я немного помолчал.
– Это он. Джордано Бруно.
– Правда?
– Да.
– Он совсем не похож на того человека, о котором ты рассказал.
– Я с тобой полностью согласен. Однако это он.
Она сморщила нос. И опять замолчала.
– Теперь я тебе расскажу, о чем я думал сегодня ночью. А потом еще утром, пока ты спала. Мне показалось, что это удачное место для того, чтобы снова разыграть партию твоего деда. На Кампо-деи-Фьори, рядом с памятником Джордано Бруно. С учетом того, что мы о нем знаем. Он мог бы стать достойным участником этого события, пришедшим из глубины веков. Ты могла бы поставить стол прямо у подножия статуи. Можно договориться с хозяином “Вирджилио”. Нужно будет, конечно, найти благоприятный момент. Я прикинул, что здорово было бы устроить это ночью. Поздно ночью, когда площадь почти пустая и народу совсем мало. Можно расставить вокруг свечи, чтобы доску было хорошо видно. Они символизировали бы сопротивление темным силам и мракобесию. Как-то так. Понимаешь, Мария?
Она смотрела мне прямо в глаза долгим взглядом и, по-моему, потерялась где-то в их глубине.
– Такой неяркий, колеблющийся свет, – добавил я. – Но он будет гореть и не гаснуть. Мы как будто перешагнем через века. Для того и понадобятся свечи.
Я взял пачку табака и скрутил очередную сигарету. Несколько раз затянулся, потом продолжал:
– Это как вариант. Если хочешь, мы можем сыграть эту партию вместе. Когда я обдумывал эту возможность, мне показалось, что для тебя лучше было бы ознакомиться с этой партией, если бы я держал листок в руке. Ты играла бы за Фланцера, я указывал бы тебе, куда переставлять фигуры. А я молча делал бы ходы за Симона Паппа: так ты могла бы в полной мере насладиться каждым из них.
Я потихоньку дымил сигаретой, поглядывая на нее и ожидая, что она скажет. Она медлила.
– Это очень красиво, – наконец произнесла она.
И снова повисла пауза.
– В самом деле, – вновь заговорила она, – мне было бы очень приятно сыграть ее с тобой.
Я с трудом сдержал довольную улыбку.
– Вот только есть одно обстоятельство, – начала Мария.
Я повернулся к ней.
– Есть одно обстоятельство: нужно сделать это сегодня вечером.
– Можно сегодня вечером, можно завтра или еще когда-нибудь, – сказал я.
– Нет. Сегодня вечером.
– Почему сегодня?
– Потому что завтра утром я уезжаю. Мой самолет на Будапешт вылетает в семь часов.
Мне словно закатили пощечину. Оплеуху.
