И хотя Фридрих нередко чувствовал возбуждение при мысли о подлежащей распутыванию головоломке, он в очередной раз с тоской подумал о временах, когда мог отличить врага от друга по форме отметки на радаре.
Аркадий положил отпечатанный лист на журнальный столик. Нацепил очки для чтения: тяжёлые, неуклюжие, с толстыми стёклами и расшатанными дужками, они всё время норовили сползти с носа. Тщетно: движение дужки останавливала горбинка. Впрочем, какая там горбинка! Помнится, ещё когда он преподавал, кто-то из студентов обозвал его «холмоносым». Он не возражал — всё лучше, чем «носик», прилепившееся к нему чуть ли не в яслях, да так и таскаемое по жизни (в конце концов, это стало одним из его газетных псевдонимов). Дина, кстати, говорила, что долго считала его кличку настоящей фамилией — и когда узнала, что по паспорту он, оказывается, Борисов, очень удивилась. Потом она долго уговаривала взять какое-нибудь красивое имя на иврите — как принято в той стране. Аркадий тогда разозлился и впервые в жизни на неё наорал. Потом он стал делать это часто. Наверное, слишком часто — иначе она бы его не предала. Или, наоборот, слишком редко? И никогда её не бил, кстати. Дурацкий арийский предрассудок: нельзя поднять руку на женщину. Хотя... русские вроде как тоже арийцы, а за ними это водится. То есть говорят, что водится. Говорят, ага. Аркадий попытался припомнить какого-нибудь русского знакомого, о котором можно было бы подумать, что он может... Как назло, никто не приходил на ум: русские знакомые были всё больше людьми смирными, безобидными, книжными. Буянили они только на газетных страницах, и то в основном между строк.
— Скажи... ты мог бы ударить женщину? — спросил Борисов гостя, быстро просматривая свой текст. Кажется, обошлось без ошибок, только в одном месте «р» вместо «о». Он взял пузырёк с мазилкой и аккуратно закрасил палочку, оставив только кружочек. Вытащил копирку, исправил копию.
Из-за спины раздался короткий смешок, похожий на кашель.
— Ты что, забыл? С бабёнками так: или она колется после первой пощёчины, или уж молчит... пока дело не доходит до калёного железа и электродов. А иногда молчит и после электродов. Они хорошо переносят боль, эти твари. И живучие, как кошки. Ну да ты ведь всё прекрасно помнишь, Каф.
Аркадий взял очередной бумажный бутерброд, проложенный бледной, давно выбитой копиркой. Копирка криво торчала между белых листов. Чёртова бумага... Или это его руки вдруг стали какими-то неловкими? Проклятье, это ведь оно — чувство пустоты в мышцах: первый, неизменный спутник страха... «и самый страх есть чувство пустоты», — эхом пронеслось в памяти. Чёртова культура. Ты тратишь годы, чтобы проникнуться ею, ты учишься внимать, наконец — ты начинаешь на неё надеяться, как на друга, который в решающую минуту даст тебе оружие. И когда приходит время действовать, отвечать ударом на удар, этот друг суёт тебе в руку бесполезную игрушку, деревянную шпагу — какую-нибудь ненужную цитату... Насколько всё же иудаизм глубже. «Если кто-нибудь пришел убить тебя, убей его первого». Санхедрин, 72а. Надо же, ещё помню... Толку-то...
— Невозможно печатать на такой бумаге, — пожаловался он. — Слишком толстая... берёт две копии в лучшем случае, — лист пошёл косо, пришлось выкручивать его назад и вставлять снова, — Нормальной, тонкой — не купишь. И копирка пропала совершенно, — он попытался заправить в машинку другую тройку листов. Валик скрипел, не желая прокручивать то, что в него заталкивали.
— Поставь себе, наконец, нормальный рехнер, — гость чуть повысил голос, — и друкер. Рекомендую «Бош». Или «Hewlett-Packard», если у тебя аллергия на дойчтехнику. Кто сейчас печатает на машинке?
— Например, я. И намерен это делать и дальше, — Аркадий прислушался к своему голосу: кажется, он звучит достаточно твёрдо. Главное — не показать, что он боится. Не показывать страха, ни в коем случае не показывать своего страха. Хотя этот умеет чуять страх, носом или чем-то ещё... Когда-то и он сам это умел, когда был Кафом. Хотя и тогда он умел это плохо, а уж сейчас... О чёрт, как некстати, как же всё это совершенно некстати...
— Не могу читать с экрана, совсем, — пожаловался он. — И писать в рехнер. Хотя из-за этого у меня проблемы с издательствами. Всем нужна... как они это называют?.. Электронная копия, вот.
— Найми девочку с рехнером и диктуй ей. Это обойдётся тебе рублей в четыреста за месяц. Не такие уж большие деньги.
— Для меня это большие деньги.
Он справился, наконец, с валиком. Перевёл каретку. Деликатно тренькнул звоночек.
— М-м-м... скажи, а как ты сюда вошёл?
— Через дверь.
