— А что — пусть лучше вмешивается толпа? — осведомился Фридрих. — Искусству ведь надо на что-то существовать, некоторые его формы весьма дорогостоящи... Пусть лучше художник руководствуется не собственным вкусом и не вкусами профессионалов, а симпатиями толпы, чей вкус неразвит и чьим мнением, вдобавок, манипулирют нечистоплотные дельцы «арт-модерна», наследники андерсеновских портных? Что получается в результате, можно понять, хотя бы пройдясь по Арбату... Кстати, фройляйн, вас, помнится, интересовала нью-йоркская подземка. Так вот спросите у мистера Рональдса, узнаете из первых уст, насколько это симпатичное место...
— Ну при чем здесь подземка! — брюзгливо бросил Эдик.
— При том, что при большевиках, при всей моей к ним нелюбви, станции московского метрополитена действительно строились как произведения искусства. Я видел старые фотографии. В хаосе первых послевоенных месяцев, конечно, многое было испорчено, разрушено и растащено... Но потом начались восстановительные работы, и еще в семидесятых московское метро считалось одним из самых красивых в мире. Тогда, кстати, никто не звал его на американский манер «подземкой». А в восьмидесятые, на волне очередной разрядки международной напряженности, к Московской городской думе обратилась некая американская фирма. Кстати, не очень известная у себя на родине. С предложением развернуть в метро обширную сеть магазинчиков, ларьков и просто прилавков, торгующих дешевым товаром. И городу, мол, прибыль — до этого метро было убыточным — и населению удобство... Что из этого получилось, вы знаете. Подземка превратилась в гигантский блошиный рынок, еще более неконтролируемый и криминальный, чем те, что действовали в послевоенные годы на поверхности. И расчистить эти авгиевы конюшни уже никто даже и не берется.
— И причем здесь демократия? — поморщился Эдик. — В России её не было никогда. В восьмидесятые — в том числе.
— Это к вопросу о невмешательстве государства... Но вернёмся к теме. Что еще есть у райхсграждан? Хотя бы твердые социальные гарантии по всем важным направлениям — от охраны здоровья до банковских вкладов. Есть возможность, как уже отмечалось, безвизово путешествовать по всему Райхсрауму, а также в Италию, Эспанью и еще несколько не самых худших стран мира. Насколько я знаю, у атлантистов с этим дело обстоит хуже — Франция и Британия никак не договорятся о безвизовом режиме, например... Да и выезд в страны Атлантического блока сейчас ограничен скорее их, нежели нашими, визовыми отделами. Это большевики боялись выпустить своих рабов за границу, чтобы они не увидели там тридцати сортов колбасы. А что такого подрывающего патриотизм увидит за границей житель Райхсраума? Ассортимент супермаркета, не отличающийся от лавки у него дома? Парад гомосексуалистов? Беспорядки, устроенные неграми по поводу того, что полицейские слегка помяли при задержании черного бандита?
Несколько взглядов обратились на Рональдса, явно ожидая возражений с его стороны, но Майк промолчал.
— Таким образом, какой свободы не хватает жителям Райха, да и России? — подытожил Фридрих. — Свободы дергать за руку пилотов, выполняющих очередной маневр? Свободы ругать правительство с фернэкранов? А зачем, если оно справляется со своей работой?
— Даже если допустить, что справляется — хотя я с этим не согласен — кто обеспечит его замену, если перестанет справляться? — произнес Эдик.
— О, на этот счет можно не беспокоиться: конкуренция наверху идет нешуточная, — усмехнулся Власов. — Вы можете припомнить хоть один случай, чтобы крупный чиновник Райха, совершивший серьезную ошибку или, тем более, пойманный на воровстве и злоупотреблениях, усидел на своем месте? Правда, в России, как я слышал, с этим обстоит хуже... но я сильно сомневаюсь, что демократия способна это исправить. Все равно все должности не могут быть выборными, да и симпатиями толпы легко манипулировать.
— Мы не толпа! Мы — народ! — проскандировала тощая девица.
— Большевики тоже очень любили это слово, — заметил Фридрих.
— Ваши сравнения с большевиками, мягко говоря, лукавы, — сказал Юрий. — Вы говорите о миллионах жертв их режима, но не упоминаете миллионы жертв нацистов.
— Да, жертвы были. В основном — большевики и их союзники, — ответил Власов. — Во время войны и сразу после. Думаю, это не самая страшная потеря, особенно по сравнению с теми миллионами жизней, которые национал-социалисты спасли.
— Ой, это старая песня, — поморщился Эдик, — «нацисты спасли мир от красной чумы...»
— Что это вообще за аргумент — «старая песня»? — парировал Власов. — Вы хотите сказать, что всё старое ложно, поскольку оно старо? Давайте тогда перестанем пользоваться таблицей умножения и законом Архимеда... Да, спасли! И, кстати, я имел в виду не только миллионы тех, кого уже никогда не убьют большевики. Но, к примеру, и миллионы тех, кого не убьет табак. Вы знаете, что за последние сто лет от курения в мире погибло больше народу, чем за все межнациональные войны в человеческой истории?
— Чушь! — отрезал патлатый с амулетами.
