— Если свобода — величайшая ценность, отсюда еще не следует необходимость демократии, — усмехнулся Фридрих. — Величайшие ценности обычно не вручают всем подряд и задаром, не так ли? Но определимся сперва с понятием «свобода». Свобода от чего и свобода для чего?
— От тирании. Для самореализации и выбора своего пути.
— Хорошо, — кивнул Власов. — Предположим, вас высадили посреди безжизненной пустыни и оставили там в одиночестве. Очевидно, вы свободны при этом от всякой тирании, кроме разве что тирании физических законов, отменить которую не в силах даже Конгресс США. И ничто не мешает вам выбрать какой угодно путь. Но вряд ли такая свобода вас обрадует? Или, скажем, вы летите на самолете, и тут пилот бросает штурвал и предлагает вам самореализовываться и выбирать путь вволю...
— Это софистика, — поморщился Эдик, — вы выбираете заведомо некорректные примеры...
— Если пример опровергает общий принцип, некорректен принцип, а не пример, — возразил Фридрих. — И что тут такого некорректного? Почему-то все согласны, что управлять самолетом или делать хирургическую операцию должны профессионалы. Причем если и прислушиваясь к чьим-то советам, то только своих не менее грамотных коллег, а не пассажиров и родственников больного, решающих голосованием, какой рычажок повернуть и где проводить надрез. Но при этом считается, что управлять государством может кто угодно, опираясь на мнение еще более некомпетентного большинства. Насколько я помню, это совпадает с ленинским тезисом о том, что государством может управлять любая кухарка. Это же большевизм, господа! — Власов повысил голос.
Публика всколыхнулась. Власов почувствовал, что внимание вновь обращено на него — и оно, скорее, одобрительное. Похоже, здесь любили широковещательные заявления.
— Никто и не говорит, что каждый шаг правительства должен определяться всенародным голосованием, — нашелся Эдик. — Как тут уже было сказано, ставки налогов не выносятся на референдум. Пассажиры, если пользоваться вашей аналогией, выбирают пилотов и прокладывают курс, а уж какие конкретно кнопки нажимать — дело экипажа.
— Ну да, выбирают пилотов — по тому, на ком лучше сидит галстук и кто говорит более внушительным голосом. Очевидно ведь, что грамотно выбрать среди профессионалов может только профессионал! А что касается прокладки курса, то, могу вас заверить как специалист, штурманская работа требует не меньше квалификации, чем пилотская. Особенно учитывая, что в нашей аналогии самолет летит в неизведанное будущее и никакие диспетчеры не передают его друг другу. А представим себе, что самолет попал в турбулентность, его начало трясти. В салоне сразу крики: «Ах, эти горе-летчики не умеют вести машину! Давайте срочно менять экипаж!» Как раз тогда, когда экипажу надо выводить машину из критической ситуации и ни на что не отвлекаться...
— Вы снова подменяете понятия, — с наигранной усталостью произнес Эдик, — пусть конкретный курс прокладывает штурман, пусть. Народ определяет курс в самом общем виде, так сказать, выбирает аэропорт назначения...
— А тут и выбирать нечего. Он, я полагаю, у всех один. Любой народ хочет процветания, безопасности, возможности хорошо работать и хорошо отдыхать. И, наконец, люди хотят гордиться собой, своим обществом и своей страной. Разве не так? Может быть, мистер Рональдс хочет сказать, что американцы чего-то из этого не хотят?
— В систему американских ценностей входит свобода! — заявил Майк, когда ему перевели вопрос Власова. Фридрих покосился на журналиста: похоже, тот чувствовал себя не в своей тарелке. Судя по всему, он ожидал, что станет главной фигурой на этом сборище. Вместо этого ему пришлось сидеть в углу и слушать чужие разговоры на непонятном языке. Но американец, судя по упрямому выражению лица, не собирался легко сдаваться. Власов даже ощутил нечто вроде уважения к этому не слишком приятному типу. Однако щадить его он тоже не собирался.
— Мы ведь уже убедились, что свобода сама по себе, в отрыве от цели и обстоятельств, лишена смысла и может быть попросту смертельно опасна, — покачал головой Фридрих. — Свобода, как, впрочем, и ее ограничения, имеют смысл лишь в той степени, в какой способствуют или препятствуют достижению цели. Которая, как я уже сказал, задана.
— Люди хотят разного, — Майк втягивался в разговор. — У каждого — своё понимание счастья. Нацисты же хотят дать одно счастье для всех. Этот ваш общий аэродром.
— Как интересно! — Власов не скрывал сарказма. — Не ваша ли культура стандартизировала желания граждан до крайности? «Если это хорошо для Джона Смита, это хорошо и для всей Америки!» — ваш любимый рекламный лозунг. Вы едите одно и то же, пьёте одно и то же, смотрите одно и то же. Вы до такой степени хотите одного и того же и до такой степени одинаковы в этом, что у вас появился нездоровый интерес к людям, отличающимся от вас хоть чем-то. В основном — к преступникам, уродам, сексуальным извращенцам. Те воспользовались этим и быстренько сели вам на шею...
