На самом деле это было не совсем все. Досада Хайнца объяснялась просто: когда он получил отказ в авиационном училище, то вспомнил о своем «почти родственнике», который в то время еще ходил в молодых, но весьма перспективных политиках; Клауса Ламберта активно продвигал кое-кто из тогдашних старичков правого толка, из тех, что, по выражению кого-то из партийных публицистов, не откололись вместе с ХНПФ, но прогуливались по самому краю разлома. Старички не любили Дитля, Дитль платил им взаимностью, но открыто трогать не решался — старички были сильно заслуженные, все сплошь ветераны с высокими боевыми наградами и обширными связями в военном министерстве, кое-кто даже с партстажем чуть ли не больше, чем у самого Хитлера. Зато они любили Клауса, ибо он был живым опровержением любимого тезиса «обновленцев» о том, что консерваторы скоро вымрут естественным путем, ибо у них нет талантливой молодежи.
Хайнц подумал тогда, что заступничество кого-нибудь из этих старичков помогло бы ему все же поступить в училище, и обратился с соответствующей просьбой к Ламберту. (Эберлинг не соврал, говоря, что не виделся с тем с детства — разговор происходил по телефону). Клаус, выслушав его, ответил, что был бы счастлив помочь внуку херра Вальтера, но не видит оснований подвергать сомнению компетентность медицинской комиссии; впрочем, он, конечно, посмотрит, что можно будет сделать. Разумеется, никакого продолжения разговор не имел, и, разумеется, Хайнц тогда обиделся — хотя позже признал, что Ламберт был абсолютно прав, и что желание стать летчиком-истребителем, не обладая необходимым здоровьем, есть личный каприз, способный в критических обстоятельствах поставить под удар безопасность Райха. Но вспоминать об этом все равно было неприятно.
— Я лишь рассуждаю логически, — продолжил Эберлинг после крохотной паузы. — Ламберт, пожалуй, подошёл бы лучше всего: фактический лидер правых консерваторов, яркая личность... Но в Москве его не примут. Во всяком случае, официально. Он здесь считается врагом России номер один. Дядюшка Лис его, наверное, держит в личном чёрном списке — где-нибудь в первой пятёрке.
— И с основаниями, — заметил Власов.
Клаус Ламберт и в самом деле был известен своей демонстративной неприязнью к Райхсрауму вообще и к России в особенности. Неприязнь эта была чисто идеологической — в войне Ламберт принять участия не успел, в России никогда не бывал. Более того, он с демонстративным уважением относился к великим славянским культурам, охотно позируя на фоне книжной полки с полным собранием сочинений Достоевского. На таком фоне он предпочитал делать особенно резкие заявления о России как стране-паразите, объедающей Райх и населённой монголоидами. Одно время Власов даже думал, что Ламберт крутит закулисные игры с российскими властями — до такой степени вовремя эти заявления звучали и такой разрушительный эффект имели. Но в Управлении было точно известно, что Ламберт чист: ни в каких, даже самых поверхностных контактах с российскими политиками он замечен не был. Более того, в одной из своих речей он лично оскорбил господина Мосюка, назвав его «наглым демагогом», «отвратительным лицемером», и даже «достойным потомком красных комиссаров». Обидчивый и мстительный Дядюшка Лис пришёл в такую ярость, что его едва удалось удержать от аналогичных по тону высказываний. Происшествие изрядно испортило и без того непростые российско-германские отношения.
— Гм, гм... — Эберлинг вертел в руках опустевшую кружку, о чём-то интенсивно размышляя. — Мы что-то упускаем, что-то очень простое... — он махнул рукой официанту. — Ещё пива! — распорядился он по-русски. — Нет, погоди, ещё стопку водки. Нет, не водки. Сто грамм хреновухи. Специальной, на апельсиновых корочках. И побыстрее!
Власов посмотрел на друга с изумлением. Количество спиртного, употреблённого и заказанного Хайнцем, уже выходило за все разумные рамки.
— Прости, но, по-моему, ты слишком много пьёшь, — сказал он.
— Ерунда, — отмахнулся Хайнц. — У меня был тяжёлый день, мне нужно немного взбодриться. К тому же эта мерзкая погода... Я мёрзну, как вампир в гробу. Я так до сих пор и не согрелся.
— Спирт — это депрессант, — напомнил Фридрих. — И к тому же алкоголь не согревает. Он просто расширяет сосуды. Если человек, входящий в тёплое помещение с холода, принимает небольшое количество спиртного, это помогает ему быстрее согреться. Но ты здесь сидишь уже достаточно давно. Всё это отговорки. Мне кажется, у тебя образовалась алкогольная зависимость. Если это так, я должен поставить об этом в известность начальство. И я это сделаю, если...
Эберлинг неожиданно расхохотался. Это был неприятный, горький смех. Власову почему-то пришло в голову, что так мог бы смеяться круглый сирота, которому сверстник угрожает чем-нибудь вроде «твоей маме скажу».
— Ох, извини! — Хайнц смахнул мизинцем выкатившуюся слезинку. — Ты честный служака, Фриц. Дружба дружбой, но работа важнее, не так ли?
