— Как всегда, про политику... Этот тип придумал остроумный способ протаскивать свои идейки. Пишет политические тексты под видом науки. Между прочим, российское правительство оказывает финансовую поддержку издательствам, публикующим учёные труды. Так что издавать Лихачёва, может, даже выгодно... Выпью, кстати, за науку, — Эберлинг осторожно взял второй лафитник и опрокинул внутрь. — Уффф! Замечательная штука. Кстати, хреновуха весьма полезна. Она, видишь ли, вызывает нечто вроде лёгкого ожога гортани. Это стимулирует выработку особого рода белков, предназначенных для заживления ожога. Но они же оказывают общеукрепляющее воздействие на организм... Всё взаимосвязано, Фридрих! Всё взаимосвязано!
Власов понял, что его друг пьян. Хайнц всё ещё пытался поддерживать осмысленный разговор, но ему это удавалось всё хуже.
— А теперь вообрази, — тараторил Эберлинг, — некий германский политик первого ряда из правого крыла НСДАП неожиданно посещает Санкт-Петербург! И делает там заявление. Какое? Ну, например... Например, озвучивает идею референдума о вхождении Бурга в состав Райха в качестве независимой земли. Мосюк, конечно, лезет на стенку. «Ингермандландцы» становятся единственной договороспособной силой. Левые политики воют. А наш дорогой Райхспрезидент оказывается в крайне неудобном положении: любое решение будет выглядеть слабым. Скверный сценарий, скажешь? И я скажу, что скверный. Но технически вполне осуществимый... А я ведь говорил шефу... Если кто-то из этих ослов... — Хайнц, не договорив, поднялся. — Извини, у меня опять это самое... я сейчас... подож-жди... — он поднялся, и, пошатываясь, направился к выходу.
Власов с сожалением посмотрел ему вслед. Было понятно, что Эберлинг сильно превысил приемлемую для нормального дойча дозу алкоголя, и сейчас будет отсиживаться в туалете, облегчая желудок и глотая таблетки... если они у него есть. Сам Фридрих был довольно устойчив к опьянению — судя по результатам алкопробы, обязательной для сотрудников Управления, он унаследовал от отца славянские гены, отвечающие за избыточную выработку алкогольдегидрогеназы. Но при всём том Власов не употреблял алкоголя, приняв принципиальное решение в семнадцатилетнем возрасте. А вот с Хайнцем что-то очень сильно не в порядке...
Фридрих заставил себя выкинуть из головы мысли о проблемах друга и постарался переключиться в рабочий режим. Итак, допустим, некий правый политик первого уровня оказывает публичную поддержку бургским сепаратистам. Вопрос только в том, кто из правых политиков осмелится на такой ход. Потому что он означает объявление войны лично Райхспрезиденту Вальтеру Шуку. Который, при всём своём либерализме, подобного не простит никому и никогда. Такое может сделать только человек, готовый к открытой конфронтации...
В кармане завибрировал целленхёрер. Власов потянулся было к аппаратику, но вовремя разобрал, что это морзянка.
Сообщение было коротким. «РАСПЛАТИСЬ. ВЫЙДИ. ХАЙНЦ».
Следующие десять минут ушли на оплату счёта и сборы. На сей раз в гардеробной народу было немного. Облачаясь в куртку, Власов краем глаза заметил чей-то знакомый профиль, но не успел понять, чей. Интуиция промолчала — видимо, ничего интересного.
Эберлинга на улице не было. Власов прошёл немного по Старому Арбату, ожидая какого-нибудь сигнала. Наконец, целленхёрер подал признаки жизни — на этот раз самым обычным звонком.
— За тобой хвост, — тихо прошелестело в трубке. — Иди к «Праге» и сворачивай в первый переулок справа. Дверь с зелёным фонарём. Открывается внутрь, — в трубке зачастили гудки.
Власов чуть ускорил шаги, постепенно прижимаясь к правой стороне улицы. Незаметно нырнуть в переулок было совсем несложно. Тут же он увидел зелёный фонарь над крохотным крылечком с изящными чугунными перильцами. Власов вбежал по ступенькам, толкнул дверь от себя и проник внутрь. Тихонько щёлкнул замочек.
За дверью стоял Хайнц — напряжённый, собранный, и на вид совершенно трезвый. Он молча взял Власова за руку и быстро провёл через тёмную лестничную клетку к маленькой стеклянной двери, освещённой изнутри.
Это оказалась комнатка охраны. Высокая седая женщина неопределённого возраста сидела перед современно выглядящим рехнером и смотрела в маленький монитор, на котором была видна часть улицы.
Увидев Эберлинга, она заулыбалась, показывая ровные белые зубы — явно вставные.
— Grüss Gott, — по-австрийски поздоровалась она с ним. — У тебя неприятности, мой мальчик?
— Ничего особенного, тётя, — неожиданно мягко ответил Хайнц. — Мне нужно посмотреть, что там у нас на улице.
Седая женщина без всякого удивления развернула монитор в его сторону. Камера как раз успела поймать спину уходящего прохожего.
— Тётя, включи запись, — попросил Эберлинг. — Последние три минуты, пожалуйста.
