Старики шумно уселись, пружинное кресло заскрипело под тучностью Макаровны. Те, что спереди, оглянулись. На мужчине плащ голубиного цвета и шляпа. Усатое доброе лицо исполнено грусти. Ребёнок странно одет, точно на улице не конец сентября, а зимняя стужа. Лицо замотано шарфом, словно забинтовано, из-под вязаной шапочки лишь глазёнки блестят. Непонятно кто, мальчик или девочка. Отвернулся и прижался к отцу.
Колдуны сопят, как загнанные собаки. Тяжело далась пробежка.
– Хоть пару остановок проедем… – пыхтит Макаровна. – А там и пешком недалеко…
Отдышались. В наступившей тишине колокольчиком звенит детский голосок:
– Папа, я так счастлив, что ты наконец-то забрал меня домой!
Отец обнимает закутанного:
– Это ещё не дом, дружище. Мы едем в гости к одной хорошей женщине, её зовут Маргарита Цимбалюк. Она приютит нас у себя до утра…
Сапогов готов поклясться, что голос мужчины ему знаком. Только раньше в нём звучали нотки государственного оптимизма, а сейчас еле сдерживаемые рыдания.
– А откуда ты знаешь эту тётеньку? – спрашивает ребёнок. – И почему решил, что она хорошая?
– Я не знаком с ней лично, малыш. Но она часто шлёт мне письма. Поэтому у меня её адрес. Уверен, Маргарита нам будет рада!
– А что она пишет?
– Рассказывает о своих удивительных снах…
– Это же чудесно! – радуется закутанный. – У тебя с собой её письмо? Прочти что-нибудь! Ну пожалуйста!
Мужчина шелестит листами, читает с выражением, как артист:
– Дорогой Леонид Игоревич! Пишет вам Маргарита Цимбалюк, мать двоих детей. А ещё мне приснилось, будто за дверью моего комода параллельный мир, в котором мы с вами работаем на Гитлера. Бродим ночными кварталами, и вы учите меня искусству владения ножом. Затем приводите в тайную контору, где спрятались бездарные армянские киношники. Протягиваете мне огромный тесак и говорите, что я могу отказаться, но, если соглашусь, вы будете меня дальше учить. Я понимаю, что это предназначение и миссия. Вы проявили себя настоящим асом. Показали, в какое место зарезать, чтобы они сразу умерли. Я осознала, что моя жизнь теперь зависит от того, насколько прилежно я буду учиться у вас. И мы ходили и искали. Вы делились мастерством. Столько сюжетов, столько убийств, мы перекололи тьму народу, взрослых и детей. Остался в люльке только Павлик Морозов нами не тронут, потому что еврей. Вы водили чёрную «Победу», которая не только ездила, но ещё плавала по воде и летала по воздуху! Мы возвращались с очередного задания, машина взлетела, и я подумала с восторгом: «У нас одна тайна на двоих, одно служение!» А вы засмеялись, достали из кармана чёрные усики и приклеили себе на губу. И я поняла, что вы и есть настоящий Гитлер…
– Не спи, Тимофеич, – Макаровна толкает в бок задремавшего счетовода. – Пора!..
Сапогов вздрагивает, поднимается. Колдуны выходят в ночь, и за ними закрываются перепончатые, как крылья нетопыря, двери.
В троллейбусе только двое. Ребёнок спрашивает:
– Папа, ты разглядел этих людей, которые сейчас вышли?
«Поразительной красоты пара, – проносится в голове под шляпой. – Как же звали актрису из „Сладкой жизни“? Та, что плескалась в фонтане? Аманда… Саманта… Забыл… Мужчина не хуже Жана Маре, разве нос чуть длинноват и какая-то противоестественная блондинистость».
– Тебе они тоже понравились, дружище?
– Они меня испугали… Мерзкая старуха и злобный седой дед! Как два волшебника из сказки о потерянном времени…
Старики под ручку бредут к кладбищу. Дорожные фонари, точно луны потусторонней галактики, освещают путь. В чернильных небесах чёркают факсимиле летучие мыши. Фосфоресцирующими каплями мерцают светляки. Хотя откуда им взяться в конце сентября? Это тлен зажёг для влюблённой парочки свои лампадки. Ночная бабочка коснулась трепещущим крылом щеки Сапогова – бражник мёртвая голова, и что-то былое, страстное заныло под рёбрами счетовода, быть может, судорога непроданной души.
Макаровна, разумеется, без понятия, что тихий советский некрополь с полудня поражён опаснейшим недугом – неупокоенностью. Виновники оккультной «катастрофы» – Костя и Божье Ничто, их эгоизм, легкомысленность и безответственность. После встречи с расхитителями могилы Натана Абрамовича Тыкальщика мертвяк-утилит Линда-Барбара Муртян, зацикленная на замужестве и материнстве, переродилась из безвредной оболочки в нежить четвёртой стадии, создав гнилостный метастаз в кладбищенском Разуме. Товарищу Коменданту, что опрометчиво дал Косте добро на работу, вскоре не поздоровится.
