Кабинет Кириллова затерялся посреди лабиринта этажей и коридоров. Стены до середины покрыты деревянными панелями. На потолке плафоны из матового стекла, такие в метро до сих пор, а настольная лампа точно старушка-вдова в платке – плачет и плачет. На зелёном в древних кляксах сукне мраморный чернильный прибор, хотя в обиходе давно шариковые ручки.
Кириллов трёт висок, в котором покалывает мигрень, и начинает второй листок от инноватора из Калуги.
«Я накопил колоссальный фактический материал пагубного воздействия ЭХО на людей, которым готов бескорыстно поделиться с Вами и правительством. Я приглашаю Вас к сотрудничеству в этом направлении в сфере вашей профессиональной деятельности…»
Тикают настенные часы. За шкафом знамя для майских и ноябрьских праздников. На гвозде треугольный вымпел – «Лучшему Диктору». С выключенным звуком работают сразу два телевизора, первая программа и вторая. Сделано это специально, чтобы сотрудники знали, что в данный момент транслируют.
«Считаю важным заявить во всеуслышанье и предупредить всех о массовом отупении! Ваше публичное заявление заставит народ прислушаться и задуматься. Нужно срочно создавать комитеты и комиссии по борьбе с ЭХО, готовить персонал и методички. Я согласен возглавить борьбу…»
За окном стоянка автомобилей и панельный корпус, где расположены съёмочные павильоны и студии. На третьем этаже вдруг распахнулось окно, высунулся ребёнок в шутовском колпаке звездочёта и попытался выброситься, но ему не дали, схватили за шкирку и втянули обратно; видимо, записывают детскую передачу или снимают «Ералаш».
Кириллов улыбается инциденту. Понимает, что стал невольным свидетелем творческого срыва; такое случается сплошь и рядом у артистов, хоть маленьких, хоть взрослых. Это добрый знак, значит, у крохи-самоубийцы проснулась совесть, заговорила душа…
– Держись, дружок!.. – ободряюще шепчет Кириллов. – Ещё будут светлые минуты. Главное – верить в лучшее и не опускать рук!
– Леонид Игоревич!..
Постучалась редакторша Татьяна Лианозова. Сегодня она в красных туфлях, а синее в рюшах платье похоже на японский халат; причёска же всегда одинакова, точно это парик. В руке неизменная плитка шоколада, к которой она украдкой прикладывается, как иной выпивоха к бутылке.
– Вас срочно вызывает… – редакторша выразительно смотрит наверх, подразумевая наивысшее начальство.
– Неужто Лапин? – содрогается духом Кириллов.
– Георгий Сергеевич… – молочным от шоколада шёпотом подтверждает Лианозова.
– Ещё одно письмишко, и пойду…
За решётчатым окном бетонная спица Останкинской телебашни. Там, на самом верху, в «стакане», приёмная Лапина, председателя Гостелерадио СССР.
Кириллов догадывается, почему его приглашают на ковёр. Вчерашний выпуск программы «Время». Но ведь не было никакого самоуправства; кто-то же принёс и положил ему на стол эти чёртовы ядовито-зелёные листы, которые запропастились после эфира; теперь поди докажи…
На конверте изображение рябинки и шестикопеечная почтовая марка.
