Сапогов в невесёлых раздумьях тащится домой. Всё пытается вспомнить, крестила ли его тётка Зинаида. Ведь если продал душу (старик сам запамятовал, что письмо написал ручкой, а не кровью), то после кончины Отец и Сынок просто разорвут его. Опасения Сапогова не лишены оккультной логики. Душа или дух, как ни назови пищевой сгусток «любви и света», отправляется на стол к тем силам, с которыми человек при жизни сотрудничал. Немудрено, что конфликтующие эгрегоры, как псы, раздирают ушлую душонку на куски. Это при том что «душа» – субстанция неделимая, то есть терзать её и жевать будут весьма долго. Вот они и есть вечные муки и скрежет зубовный, которыми пугают попы́ в церквях. Праведников-то Бог сглотнёт не разжёвывая – такая альтернатива…
А Макаровна, надо сказать, под огромным впечатлением от встречи. Выпроводив Сапогова, тотчас стала собираться к Гавриловне. Старухе аж неймётся – хочется почесать языком. Был бы телефон, позвонила бы и взахлёб рассказала, что давешний смешной старикан, который спрашивал, как продать душу, оказался не промах, нашёл четвёртый недостающий палец Сатаны!
– Какой он?! Ладный! Чёрный! Изнутри адовым пламенем светится! Спаса Саваофыча, что у меня в сенях обретается, аж перекосило от него – умылся кровавыми слезами! – вот что прокричала бы в трубку ведьма.
Только нет у Макаровны телефона. Связь не провели даже к многоэтажкам, где проживает Костя с сестрой и родителями. Что говорить про какие-то бараки, которые через год-другой пойдут под снос? Ведьма наряжается в гости и кряхтит от нетерпения.
К колдунам на слёт старуха отрядила Сапогова из любопытства. Интересно, как столпы городского ведьмачества, тот же Прохоров, отнесутся к выскочке Тимофеичу, что скажут про палец?!
Летом, когда зной неподвижен и осязаем, хорошо подобрать семечко-парашют какого-нибудь растения. Не крылатку клёна или липы, они ещё и не вызрели, а именно пух, как у одуванчика. Встречаются также полевые сорняки вроде чертополоха с соцветиями, похожими на клочки кроличьего меха. Надо подкинуть и дуть снизу, не давая семечку упасть. Если продержаться минуту, можно вызвать ветер – магическая начинка явления анемохории, размножения растений по воздуху…
Не войти в одно и то же лето дважды. Мне кажется особенно трагичным это знание. Мы сели в электричку, родители и восьмилетний я. Не помню, куда поехали, в Королёв или Серпухов. Шли от станции по пыльной одноэтажной улице. Зеленели лопухами огороды, стёкла теплиц стреляли по глазам «зайчиками». Свернули в заброшенный сад. Под горбатой яблоней плесневел покосившийся дощатый стол и две скамьи. От калитки тропа вела к оврагу, затем резко наверх.
Внезапно мы выбрели на холмистый простор, заросший ковылём. Поднялись на вершину ближайшего кургана, и оттуда стало видно всё до самого горизонта! Блестела река, плыл воздух, травы волнами катились к лесам, таинственным посёлкам, водонапорным башням.
Тогда я впервые по-настоящему разглядел облака. Раньше, конечно, я их тоже видел, но совершенно иначе, будто не понимал. Большие и белые в пронзительном голубом небе облака были пухом семян, которыми размножает себя бытие, вечность…
Я сообщил родителям, что напишу однажды книгу. Они, улыбаясь, спросили: «О чём?» Я сказал, что знаю только самые последние слова, которыми её закончу.
«И какие же слова?»
И я ответил: «Было лето».
Давно собирался рассказать про анемохорию, облака и книгу, милая, и всё не успевал.
Диктор Кириллов тоскует за рабочим столом в останкинском кабинете. На бледный выпуклый лоб пала седеющая прядь. Тонкие длинные пальцы перебирают связку писем; это зрительская корреспонденция, что каждый день поступает в редакцию.
Унылая вереница больных серых будней. Они похожи на мрачные сны, однотонные, безрадостные. От этого жить не хочется. Вот и осень пришла, а в лето не воротиться. Изначально совершенное вдруг обрело изъян; к чему невозможно было дотянуться, оказалось доступным, но чудовищно хрупким; небывшее сделалось прошлым. То ли кости грудные ноют, точно внутри каждого ребра гуляет вёрткая проволочка, то ли это душа так болит? Как же грустно, родная моя!..
На столе стакан крепкого, точно дёготь, чаю и пончик с осыпавшейся пудрой. Кириллов вскрывает конверт с красными буквами АВИА и изображением космонавта. Письмо на двух листках размашистым, витиеватым почерком.
«Уважаемый Леонид Игоревич! К Вам обращается Николай Семёнович Суханкин из Калуги, кандидат технических наук и инноватор, с важной информацией, которая должна заинтересовать Вас и наше советское телевидение. Мало кто знает, но последние годы всех людей на Земле поразила эпидемия хронического отупения, сокращённо ЭХО. Эпидемию игнорируют и не борются, поскольку от неё не умирают. Но вред народному хозяйству она приносит огромный. В СССР больше всего от ЭХО пострадали Закавказье, Средняя Азия и прибалтийские республики. Жители чернозёмных регионов также попали под воздействие ЭХО, в результате чего их разум во многих случаях просто перестал работать. Вот почему нужно как можно быстрее включиться в активную борьбу с ЭХО…»
