Вот странно, что обратились не по отчеству. Видимо, бывают исключения. А может, этот Ираклий и не колдун, а просто сочувствующий.
– Изобрази, голубчик, нашу! – дружно просят молодые и старые. – Строевую!
Кудрявый, носатый, с базедовым кадыком – так выглядит Ираклий. Свитер в зигзагах и ромбах, серые штаны и туфли с пряжками. Он словно ждал просьбы. Снимает с плеча инструмент: благородного малахитового оттенка с перламутровыми клавишами, явно дорогущий и немецкий. Может, даже получше, чем тот, что был у матери Клавы Половинки – Ольги Николаевны. Она аккордеон преподавала и фано, я у неё тоже учился, милая, правда, недолго, всего полгода…
Ядвига Подвиг ставит для Ираклия стул. Судя по всему, кудрявый аккордеонист – часть программы, а не спонтанная самодеятельность.
Длиннопалые кисти, как музыкальные пауки, скачут по клавишам и кнопкам. Чувствуется, Ираклий – профессиональный музыкант.
Звучит знакомый с детства мотив послевоенной песни. Только слова другие. Юдоль, как извращённый стихоплёт, переиначивает всё на свой демонический лад:
Андрей Тимофеевич – старикан чёрствый, искусством его не пронять. Однако традиционное исполнение Ираклия ему куда приятней бубнёжа неформала Кимыча. Слушая песню, он ощущает даже какую-то лирическую сопричастность к драме оскорблённого колдуна, пылающего благородной яростью. Андрей Тимофеевич поступил бы так же – пошёл изводить врагов на перекрёсток.
Голос Ираклия стелется над майданом. Похоже, песня исполняется не первый год, многие подпевают. Те, у кого нет певческого дара, просто артикулируют. Это, видимо, своеобразный корпоративный гимн и музыкальный сигнал, что пора помаленьку занимать места в концертном зале, хотя до шести часов ещё минут пятнадцать. И редко когда всё начинается в срок.
У входа толпится колдовской народ. Андрей Тимофеевич замечает у всех пригласительные – билетики или открытки. А у него-то нет!
«Вдруг не пустят?!» – пронзает неприятная мысль, которая, впрочем, отметается как абсурдная; да у Андрея Тимофеевича в кармашке палец Сатаны! Какой ещё пропуск нужен?!
Счетоводу надоело бродить в толпе. Он выискивает взглядом Макаровну. Пусть ведьма его представит кому-то. Не помешало бы официально познакомиться хотя бы с распорядителями собрания. Но старухи нигде нет. Может, вообще не придёт, она же за Смерть, а не за Сатану…
А Макаровна давно здесь, просто умеет быть незаметной. Гавриловну Сапогов тоже не вычислил, ведьма украсилась опереточным макияжем. Фиолетовые губы и тени, похожие на трупные пятна, насурьмлённые брови. Лоб рыжий! Это она седину в хне вываривала, и кожа окрасилась.
Гавриловна уже знает про палец Сатаны и всё нашептала Прохорову. Так что Андрей Тимофеевич весьма бы удивился, узнав, сколько зорких глаз исподволь наблюдают за ним!
Пожилые ведьмаки ветеранского возраста с раскладными пластиковыми стаканчиками в руках разливают на троих бутылку ликёра; нечисть, если что, предпочитает сладкие креплёные напитки, а пиво, вино и водку пьют реже.
– Валерьяныч давеча рассказывал, что разрабатывает глобальное проклятье Богу! – кряхит ведьмак Борисыч; руки у него трудовые, голова седая и формой напоминает пень из-за плоской макушки; на щеке три волосатых бородавки.
– Он же вроде до этого проблемой вселенской порчи занимался! – Геннадьич смотрит исподлобья, взгляд тяжёлый, шизофренический; и ещё сросшаяся правая ноздря, как у рептилии.
– Вопрос в другом, коллеги! – Николаич поднимает заздравный стаканчик.
Вид у него самый обычный, лицо морщинистое и без примет. Но вот голос писклявый, словно у лилипута.
– Как проклятье вывести на метафизическую орбиту? В небеса как доставить?
– Спутником?! – задумывается Борисыч.
Это уже не колдовской, а прям околонаучный разговор! Чокаются, пьют, закусывая конфетами из пакета, который держит в горсти Николаич. Бутылку поставили на запылённый карниз зарешеченного окна.
Сапогов кивает троице и бесцеремонно, на правах сверстника, вклинивается в чужой разговор:
– Простите, что вмешиваюсь. Пригласительный свой не могу найти. Как думаете, пустят без него?
Ведьмаки замолкают и подозрительно смотрят на статного незнакомца с кожаным портфелем.
Андрей Тимофеевич смекает, что как-то нарушил этикет. Чтобы исправить ситуацию, говорит, тыча пальцем в небо:
