– Что-то ты слишком много знаешь, священник. Будешь болтать – останешься без еды. Не выводи меня из себя! А не то я снова свяжу тебя и заткну рот кляпом!
Из непроглядной темноты леса раздался протяжный свист. Партизан в шляпе встрепенулся. Свист послышался снова – на этот раз его тональность была другой.
Партизан с облегчением улыбнулся и выкрикнул пароль:
– Бранковина!
Послышался хруст веток, и из леса вышли двое мужчин с винтовками за спиной и с пилотками-титовками на головах. Один был рослый сухощавый человек с заметным глубоким шрамом на щеке, с усталыми, по-кошачьи острыми глазами, а второй – низкорослый, очень смуглый, с небольшими черными усами под большим носом с заметной горбинкой.
– Ну, где тут ваш священник? Показывайте! – нетерпеливо потребовал партизан со шрамом на щеке.
– Вот, сидит у костра, греется. И ждет еды. Очень уж горазд и пожрать, и поболтать – приходится все время сдерживаться.
Партизан приблизился к Петру и заглянул ему в лицо:
– Ты усташ?
– Нет.
Партизан топнул ногой:
– Все, кто живет в Хорватии и слушают Павелича, усташи! А такое дерьмо, как ты, – дважды усташ! Что вы сделали с митрополитом Досифеем? А с патриархом Гавриилом? Думаете, вам это кто-нибудь простит?
– Мне кажется, мы попусту теряем время. Мне сказали, что я нужен для обмена. Я хочу встретиться с тем, кто решает эти вопросы, и рассказать ему, на кого меня можно обменять.
– Наглая усташская рожа! А что, если ты не доживешь до обмена?! Что, если твоя туша останется гнить прямо под этим дубом? – Партизан махнул рукой в сторону высокого мощного дерева, которому на взгляд было не меньше ста лет. – Хотя даже крысы, наверное, будут брезговать твоим отравленным мясом!
Остальные партизаны захохотали.
Ковалев подался вперед. Его глаза гневно сверкали:
– Позволю себе не совсем поверить вам.
– Да кого тут интересует твое мнение, святоша? – Партизан со шрамом помрачнел. – Хватит болтать – съешь свой кусок хлеба и пошли. К утру мы должны оказаться уже в другом месте.
Петр взял протянутый ему горячий кусок хлеба, остро пахнущий дымом костра. Он думал о себе: фанатик идеи, таящийся от всех, окруженный смертельной опасностью, замкнувшийся в себе, рискующий на каждом шагу, а главное – немыслимо одинокий.
И совсем не уверенный, что ему удастся выполнить задуманное…
Покрытая густым лесом гора казалась пологой, но когда Ковалев вместе с партизанами добрался до ее вершины, у него не осталось больше сил. Хотелось просто повалиться на землю и застыть, не двигаясь.
– Привал, – хрипло произнес партизан со шрамом на щеке.
Все устало опустились на землю. Лица у людей были изможденные и осунувшиеся. Находясь в Загребе, Ковалев даже втайне мечтал просто так пройтись по лесу, подышать свежим лесным воздухом, ароматом деревьев. Сейчас он почти ненавидел себя за эти наивные мечтания.
– Наверное, жалеешь, священник, что решил приехать проповедовать в Приедор, – с усмешкой посмотрел партизан со шрамом на Ковалева.
– Нет, не жалею.
– Неужели ты на что-то надеялся? Вашей усташской властью здесь никогда и не пахло – люди вас на дух не переносили. Особенно когда вы стали резать сербов и пускать их трупы вниз по Саве и Дунаю, прикладывая к телам убитых записки: «В Белград, королю Петру II».
Ковалев пожал плечами:
– Католические фанатики из числа хорватов не уступают по степени зверств чистокровным немцам в мундирах СС. Хотя – такой парадокс – в самом рейхе католическую церковь совсем не жалуют, Гитлер практически прикрыл ее, объявив, что национал-социалистские и христианские идеи несовместимы. Ведущие католические епископы Германии сидят под домашним арестом либо брошены в концлагеря вместе с рядовыми священниками. В концлагере Дахау существуют целые «бараки священников», где они томятся. Закрыты все воскресные школы и юношеские католические организации, чтобы никто не мешал гитлерюгенду забирать себе всю молодежь. И сам папа Пий XII, который так популярен в Хорватии и с которым архиепископ Степинац поддерживает тесные контакты, считается чуть ли не врагом рейха.
– Нам не интересны эти распри католических ехидн и фашистских гиен. Они друг друга стоят! Ни один не лучше. – Партизан с подозрением уставился на Ковалева. – А ты, получается, их осуждаешь? Странно для усташского священника…
Петр прикоснулся рукой к своей запыленной рясе:
– Я же православный священник. Хотя и той церкви, которая так вам не нравится. Но довольно об этом. – Его тон обрел неожиданную властность. – Когда меня приведут в штаб?
– В штаб? – партизан удивленно посмотрел на него. – Никто не собирался вести тебя ни в какой штаб.
– Какая крупная рыба заплыла в наши сети! – Владимир Бакарич, всего три месяца назад сам выбравшийся из загребского подполья на освобожденную партизанскую землю, с интересом разглядывал Петра Ковалева. – Священник Хорватской православной церкви, да еще и служащий в главном Преображенском соборе.
