После возвращения из Загреба, где он последние полгода вообще ничего не делал, – из-за репрессий усташей пришлось прекратить печатать подпольную газету «Весник» и свернуть контакты со всеми другими подпольщиками, он был назначен Тито политруком Главного штаба Народно-освободительной армии в Хорватии. Впрочем, от Народно-освободительной армии тоже почти ничего не осталось. Еще никогда с самого начала антифашистского восстания партизаны не были в таком отчаянном положении. Но Старик, Иосип Броз Тито, приказывал держаться – и они держались. Главное, не выдать всех этих сложностей перед этим усташским священником, не показать виду, а не то он чего доброго попытается сбежать… Видимо, как раз над этим и размышляет – недаром он так пристально смотрит на него.
– Вы – коммунист?
– Я – партизан.
– Я же не просто так спрашиваю. – Глаза Ковалева, впившиеся в лицо Бакарича, превратились в лужицы ледяной воды. – Неужели вы думаете, что я столько времени слоняюсь по горам Боснии из чистой любви к искусству?
– Слоняюсь? – передразнил Бакарич. – Как богатый английский турист? Что ты мелешь?! Ты – наш пленник, которого мы постараемся обменять на наших товарищей, оказавшихся в плену. Или пристрелим, как падаль. – Бакарич с ненавистью посмотрел на Ковалева. Этот горе-священник уже порядком раздражал его. – Знаешь, сколько ваших людей мы уже расстреляли, когда освобождали Боснию от усташей? Я сам лично расстрелял в Ливно около пятидесяти усташей из пулемета. В том числе и одну женщину – очень красивую, кстати. Она так красноречиво отстаивала свои убеждения, так вдохновенно рассказывала о Павеличе и о том, что он является спасением для Хорватии! Как видишь – он не смог спасти даже ее.
– Об этом не сообщали ни в одной газете.
– Еще бы! Потому что мы отправили на тот свет целую часть усташей! Всего около семи сотен человек – мужчин и женщин, которые с недавних пор служат у них не только санитарками и поварами, но и водителями и мастерами по ремонту оружия. Павелич будет замалчивать это насколько можно. А потом год спустя наградит некоторых посмертно – и сделает все, чтобы об этом забыли окончательно. Иначе будет ясно, что весь его режим скрипит и качается, как старое гнилое дерево под порывами бури, и вот-вот рассыпется.
– Я услышал то, что мне было нужно, – удовлетворенно кивнул Ковалев. – Теперь можно отбросить условности. Мне надо срочно встретиться с Тито – именно за этим я сюда и приехал. Он не знает меня – но он сразу поймет, кто я такой, если вы передадите ему привет от Ивана Фридриховича Косича. Запишите или запомните: Иван Фридрихович Косич.
– С какой стати ты решил, что я буду кому-то передавать подобную чепуху? – рявкнул Бакарич.
– А у вас нет выхода, – отчеканил Петр. Он помолчал, в упор глядя на бывшего адвоката. – Или вы воображаете, что есть?
Тяжело опираясь на суковатую палку, Иосип Броз Тито выбрался из пещеры и посмотрел на лежащую внизу деревню Блатницу. Ее даже нельзя было назвать деревней – всего шесть домов и столько же деревянных сараев для сушки сена. Географические карты в Боснии были одним большим обманом… Дорог, которые были нанесены на них, тоже в большинстве случаев просто не существовало в природе. Вот и вчера, идя по одной из таких «дорог», а точнее, по тропинке, проложенной вдоль обрывистого берега реки, он подвернул ногу так, что теперь едва мог сделать пару шагов.
А уже вечером надо было двигаться дальше. По их пятам опять шли преследователи – отряды четников и итальянцев, за которыми следовали немцы и усташские домобраны. День промедления – и все, конец всему партизанскому движению.
Тито, кривя от боли губы, опустился на ближайший камень и пригладил рукой волосы, которые взъерошил внезапный порыв ветра. Когда под ударами неприятеля пала Фочинская республика, он принял единственное возможное решение – скрыться в самой безлюдной части Боснии, среди диких гор и скал, и оттуда по цепочке горных хребтов пробиваться на север, где уже действовали разрозненные партизанские отряды. Там Тито рассчитывал соединиться с ними и создать новую освобожденную территорию.
