Один из надзирателей ударил меня, крича, чтобы я пошевеливался. Я ушел, а они продолжили пытать его своими страшными пиявками. На этот раз насекомые ели его лодыжки, и Хенсон провис на бревнах.
К закату он был мертв. На губах его была пена от цианида.
– Я беременна, – сказала мне Мэйт, когда нас построили во дворе.
Мой взгляд расстроил ее. Она сжала мне руку.
– Не будь таким печальным, Чарльз с Земли.
– Я не знал, – произнес я.
– Чего не знал?
– Что у нас могут быть дети.
Она была венерианка. Мы все были гуманоидами, как отметил это Эрик еще в первый день, когда нас поймали. Он говорил об общем развитии, панспермии. И о других, еще более необычных причинах, почему тут возникли человеческие существа. А потом я осознал весь ужас произошедшего.
– Какая жизнь ждет моего ребенка? – спросил я. Я вспомнил себя в четыре года, свободного, играющего на траве, не обращающего внимания на зов мамы из окна. Я представил себе своего сына, разгружающего корабли. Избитого кнутом, сломленного.
– Здесь много тех, кто прожил в рабстве всю жизнь и состарился здесь, – сказала Мэйт. – Мы привыкнем. Все привыкают. – В ее голосе звучали печаль и безысходность.
Несколько дней я ходил как потерянный. Мой мир сузился до каменной улицы и платформы, на которой разгружались дирижабли. Я мог с закрытыми глазами дойти туда из нашего барака, когда, невыспавшийся, ранним утром волочил ноги на работу, а потом тащился в то место, которое уже называл своим домом.
Мои мечты (когда у меня было достаточно сил, чтобы мечтать) от воспоминаний о голубом небе перешли к желанию снова летать. Это желание перешло в подсознательное решение, и мне казалось, что мне обрубили последние надежды, когда я представил, что мой ребенок появится тут на свет.
Но в один прекрасный день, наблюдая, как серебристый дирижабль спускается на посадку, как затягивается швартовочный канат, я понял, как мне вырваться отсюда. Я не побегу. Я улечу.
Я столько раз проходил эти дирижабли вдоль и поперек. Я мог нарисовать схему дирижабля с закрытыми глазами, и, хотя я не умел читать по-венериански, я интуитивно чувствовал, как управлять им. В конце концов, я был военным летчиком.
Конструкции венерианских дирижаблей были совершеннее, чем у старых нацистских, которые мы видели в кинохронике. Внутрь резервуаров закачивался сжатый гелий, что позволяло опускаться и разгружаться, не стравливая газ из баллонов в воздух. Швартовочный узел был пустой формальностью, скорее данью прошлому, когда дирижабли всегда были легче воздуха, как на Земле.
Чтобы накачать гелий обратно в баллоны дирижабля, требовалось всего несколько минут. Однако это был самый опасный момент в моем плане.
Но я не могу улететь один.
Самой сложной частью подготовки стало убедить надзирателей, что втроем с Шеппардом и Эриком мы будем работать гораздо лучше. Для этого приходилось терпеть ночные побои от своих собратьев по несчастью, которые, несомненно, страдали от моих изнурительных темпов.
При этом мне надо было работать очень усердно. Когда надзиратели отметили мое рвение, я подвел их к идее покупки моих товарищей. Все это время я спал урывками в углу нашего барака, со сжатой в руке заточкой, которую я сам смастерил из какой-то железки. Так я мог защитить Мэйт, своего неродившегося ребенка и себя.
Господин одобрил покупку. Когда надзиратель втолкнул в наш барак Эрика, я едва узнал его. Тощий, с нечесаными волосами, он рухнул на подстилку и заснул.
– Это был ад, – рассказывал мне Шеппард, когда ночью я не спал, опасаясь нападения сокамерников. – На той работе умирали. Мы строили дамбы для настоящих судов. По колено в воде мы таскали камни, пока не падали от усталости. Очень медленно. Я твердил им, что я инженер. Что мы можем построить машины гораздо более эффективные, но они каждый раз избивали меня. Я быстро заткнулся.
– Здесь легче, – сказал я. Шеппард заплакал, благодаря меня за то, что я помог им перебраться сюда. Они не удивились, узнав про Мэйт и про то, что она беременна. Эрик только пожал плечами.
Как быстро менялись наши приоритеты! Раньше мы мечтали стать национальными героями, а сейчас плакали от счастья, перебравшись на менее тяжелую, но все же рабскую работу.
Я рассказал им про командира Джеймса. Шеппард кивнул.
– Они забрали наши браслеты и продали детям как безделушки. Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь из них разгрыз капсулу, но потом я ненавижу себя за такие мысли.
– Я понимаю, – ответил я, – а теперь давайте спать.
Я охранял их сон, как дикая кошка охраняет своих котят, пока Шеппард не проснулся и не сменил меня. В последующие ночи мы установили дежурства, и всем нам хватало сна, чтобы выжить.
Я дождался, пока Эрик окрепнет, после чего шепотом рассказал им про свой план. Сначала они побледнели, вспомнив судьбу нашего командира.
– Это будет не бунт, а побег. Было много людей, которым это удавалось, и они смогли обрести свободу. – Я вспомнил легендарных беглецов, прятавшихся в горах Ямайки, о которых рассказывал мне отец.
– Когда мы можем это сделать? – спросил Шеппард.
