Я рассказал ему, что мы из рода людей, прибывших с далекой Земли.
– Где это? – спросил он.
– Далеко, за серой завесой. – Я показал ему на облака.
– Сможем ли мы когда-нибудь туда вернуться?
– Скорее всего нет, – ответил я.
Может быть, война поглотила всех. Я вспомнил рассказы солдат о новом супероружии, которое якобы проверяли в пустынях Невады и в Северной Африке. О бомбе, которая может превратить мир в ад и несколько раз уничтожить все живое на Земле. Я не слышал о других землянах, захваченных в плен или пришедших с неба. Вполне возможно, атомная бомба действительно была использована.
Или земляне думают, что поверхность Венеры слишком опасна, поскольку ни одна земная экспедиция не вернулась.
Но я рассказал сыну о голубом небе, о тех прекрасных местах, которые я видел. О его бабушках и дедушках, о его предках. Я рассказал ему все, что знал.
– Однажды ты или твой ребенок будете стоять вместе с венерианцами в одном ряду, – сказал я. Он больше походил на свою мать, чем на меня. И все же по своему опыту я знал, через что ему предстоит пройти. – Но всегда помни, откуда ты.
Он обнял меня, и по его лицу я увидел, что он не понял меня.
Но я буду часто рассказывать ему о Земле. Это недавняя история, и она еще не закончена.
– Я знаю, что я из племени Земли, – сказал он и ушел плескаться в маленький бассейн перед бараком. Было жарко, и он с удовольствием залезал в воду.
Он никогда не спрашивал о шрамах на моих руках, но однажды мне придется рассказать ему, как я был клеймен за побег. Надзиратели оставили мне эти отметки и теперь били за малейшую провинность.
Я никогда не говорил ему, что его мать, Мэйт, перерезала себе горло, когда нас, наконец, поймали. Они следовали за маячком, работающим в упавшем дирижабле. Венерианцы нашли место падения и несколько месяцев рыскали за нами в зловонных джунглях. Я никогда не рассказывал ему, что тихий ученый, Эрик, сам бросился под нацеленные дула, чтобы спасти жизнь моему сыну. Никогда не рассказывал, почему дядя Шеп так ужасно хромает.
Правду об этом он все равно узнает рано или поздно, но мне бы хотелось, чтобы это произошло как можно позже.
На Земле, в той самой стране, которую я защищал, рискуя жизнью, жило множество рабов, пытавшихся бежать и обрести свободу точно так же, как это пытался сделать здесь я. Их ловили и возвращали обратно, из других штатов, за сотни миль. Иногда и из других стран.
Успешный побег стал бы прецедентом. Они мобилизовали все ресурсы, чтобы поймать нас и притащить обратно. И в каком-то смысле между мной и Хестоном не было никакого отличия. Я считал себя умным. Другим. Особенным. Думал, мне может повезти.
Сейчас я знал больше. Знал дороги, местность вокруг города. И город я знаю лучше, чем когда-либо раньше. Но рискнуть бежать сейчас значило подвергнуть моего невинного ребенка пыткам, или, что еще хуже, он будет считаться беглым, в случае если нас поймают.
Когда он станет старше, думал я, может быть, он захочет бежать с нами. А может быть, нет, и тогда я оставлю его лицом к лицу с его собственной судьбой. Но я не могу бросить его сейчас. Я сознавал, что, если даже мне предстоит снова быть пойманным, я не перестану стремиться на волю.
Теперь я понимал своих предков. Понимал, что значит быть снова пойманным после стольких усилий, потраченных напрасно. Одна из моих тетушек читала мне стихотворение поэта, которого звали Пол Данбар. Только теперь я понял весь смысл его строк.
Каждый вечер, когда я засыпаю в нашем общем бараке, я вижу во сне голубые небеса.
