— Зря, — ответила она, — теперь все должны писать. Печать есть острейшее оружие в борьбе за новую жизнь. Дело не в красотах стиля.
Она села при дороге, спустив босые ноги в колеи, и вынула из тужурки измятый клочок бумаги. Это была страничка «Пролетарской молодежи», выходящая при губернской газете «Коммуна».
— Уж не ваше ли это сочинение? — спросил я в сладком испуге.
— Мое.
Я замирал от восхищения. Дыхание мое готово было остановиться, потому что живой поэт для меня был подобен живому мамонту.
— Да, это мое сочинение, — сказала она.
Встряхнула стрижеными волосами и прочитала:
Свет глаз моих помутился. Голос ее звучал нежно и трепетно. Да, она была истинный поэт!
Слезы, которые стараются скрывать, бывают самыми трогательными. Обернувшись в мою сторону, она вдруг оборвала чтение, и голос ее дрогнул, и тут она погладила меня по голове.
— Вот, чудак. Секретарь сельсовета — и плачет. Смеяться и плакать неизвестно отчего — это простительно еще для ребятишек.
А у самой чистосердечная радость стояла в глазах. Счастье бывает всегда сном наяву. Мы замолчали, невольно опасаясь разрушить неподходящим словом очарование минуты.
Гомон, столь знакомый мне, шел с околицы волнами и поднимался над лесом. Сумерки стремительно укрывали землю. Парни — я знал это — уже, наверное, уводили девушек в укромные места.
— Как бы не запоздать, — сказала она, поднялась и побежала к лесу. — Так, значит, увидимся. Увидимся там…
Где там? Безумная девушка… Она мне грезилась потом целую неделю. Я не знал, как от этого избавиться. Я ходил опять на место нашей встречи, нет — девушки не было.
Один раз я поехал в волость сдавать овчины, собранные нами в «неделю фронта».
— Это к Серафиме Васюхиной, — ответили мне, — ей овчины принимать поручено. Иди в школу, она там.
Я отправился в школу второй ступени, стоявшую на конце села и окруженную тополями. Начиналось раннее утро осени. На лужайке сидели ученики и забавлялись как-то странно. Ребята сидели против девушек. Одна из них бросила скомканный платочек и произнесла начало слова, и ученик добавил к слову недостающий слог, а потом бросил платочек дальше. Так продолжалось очень долго, причем в каждом случае, когда девушка не успевала продолжить начатого слова или платочек падал на траву, поднимался смех. Мне это казалось неуместным, а про Васюхину я спросить их не решался. Я очень был обрадован, когда увидел на тропе девушку, которую встретил в поле. Сердце мое забилось. Я пошел к ней навстречу.
— Скажите-ка на милость, — сказал я, — где мне найти уполномоченного по сбору овчин?
— Васюхину?
— Васюхину.
— Васюхина — это я.
Я невольно был обрадован и изумлен — столь молодая, и уже доверяют принимать овчины для фронта.
— Ты учишься? — спросил я.
— Да, кончаю вот школу. Только заниматься-то некогда, все больше работаю по комсомолу. Людей не хватает сейчас.
Я покосился на сидящих поодаль от нас и сказал:
— Одним учиться некогда, а другие платочки кидают. Не дело это.
— Такой уж народ. Вот видишь, они скоро перейдут к фантам, потому что свежая струя не коснулась еще их.
И верно, одна из девушек вскочила и захлопала в ладоши: «фанты, фанты!» Тут же завязали другой глаза и стали собирать в фуражку вещицы, и каждый клал, что мог: ножик, гребенку, платок.
— Этому фанту что делать? — говорил ученик, вынимая платок из фуражки и держа его за спиною отгадчика, сидевшего с завязанными глазами.
— Этому фанту… поцеловать того, кто ему нравится.
— А этому фанту?
— Пропеть петухом.
— А этому?
— Достать зубами потолок.
— Тьфу, — сказал я громко и сплюнул, — какая ерунда! Занимались бы общественным делом, собирали бы, например, овчину.
Ученики сразу притихли, насторожились и оставили игру. Серафима сурово на меня поглядела.
— Погоди-ка, ведь это я тебя тогда встретила в поле?
Она вынула блокнот и принялась его листать.
— Так оно и есть — тебя. Вот помечено мною: «Тихие Овраги». Очередной мой выезд предстоит туда. Так вот — я буду у вас накануне «Дня красной молодежи». Как раз и станем агитировать за вступление в комсомол. Соберешь ребят, растолкуешь им, зачем это сделано, а уж я приду.
Я сдал ей овчины и отбыл восвояси, как говорится, на крыльях мечты. И был я прав. Есть ли в жизни такое, что сперва не было бы мечтой?
