Собрание беспартийной молодежи — первое в истории села, казалось всем большой диковиной. Родительницы говорили детям: «Не ходите на сборища сатанинские, знайте, что заберут вас на войну, оплетут хитрыми речами, как есть оплетут». Но молодым страсть хотелось послушать «девку-большевичку». На посиденках о ней да о предстоящем собрании велась уйма разговоров. Всякие союзы, объединения и общества назывались тогда «гарнизациями», и девушки говорили нам: «Наверное, вас всех гарнизуют». А мамаши путали это с «гарнизоном» и подхватывали: «Наденут на них, простаков, кожаные пиджаки и пошлют в окопы».
Всех решительнее настроились против нас богомольные бабы. Они заблаговременно утверждали, что собираются парни бога поносить и людей «отбивать от церкви».
— Ты не лезь там наперед, — говорила мне мать, возвращаясь с улицы. — Пускай за тебя Вася говорит. Он — вон какой облом, ежели бабы побьют, то ему небольшой будет убыток.
Такие слова меня только забавляли, — кто же будет бояться баб, это курам на смех.
Мы собрались в школе темным осенним вечером и ждали «комсомолку из волости». В окна поглядывали девушки, перешептывались и перемывали нам кости. Нас было не больше полутора десятков, и сидели мы на партах в полутьме, потому что помещение освещалось церковной лампадкой. Вдруг за окнами пуще зашумели, и лица баб снаружи прислонились к стеклам. В коридоре раздались смелые шаги, и к нам вошла Серафима. В кожаной куртке, доходившей до колен, в кепке, заслонявшей глаза, она являла собой забавную фигуру, так что некоторые из нас не вытерпели и фыркнули.
— Батюшки, в мужской одежине да стриженая, ровно парень, — ахнули за окнами. — Господь, покарай ее на этом месте.
Нисколько не смущаясь, она у стола сняла кепку и пиджак. Тогда все увидели хрупкую девушку с тонкой шеей, задорным милым лицом и кудрявыми пепельными волосами, которые стояли у нее копной.
— Вот, ребята, только еще намечаются пути вовлечения крестьянских масс в коммунистический союз молодежи, — произнесла она и встала подле лампадки.
Нас сразу приковал ее дружелюбный и несколько смущенный взгляд. Лица ребят приняли выражение вопросительное, сильно любопытствующее.
— Вот те крест, что это сапожника Васюхина дочка! — вскрикнула баба за окном. — Отец был басурман, дядя был мошенник, и дочка не из роду, а в род.
Боязливое ожидание воцарилось в классе. Не прекращая своей речи, Серафима подошла к окошку и занавесила его своим пиджаком. Народ отхлынул оттуда, и началась давка в другом месте.
Ребята, которым эта маленькая и смелая девушка очень понравилась, последовали ее примеру и, поскидав свои пиджаки, занавесили ими прочие окна. Тогда толпа на момент притихла, зато вслед за этим послышалась такая брань, за которую было очень стыдно перед девушкой, и у нас горели уши. Даже мы, тертые деревенские парни, тонко разбирающиеся во всех цветах и оттенках звенящего срамословия, не стерпели и опустили глаза да еще притворились: дескать, ничего не слышим. Но девушка не только не растерялась от того срамословия, но тут же заговорила о темных силах деревни, о жалком обиходе нашего молодежного быта. Она бросала слова жесткой правды, била нас ими в самое темя, не льстя и не оскорбляя. Она смотрела поверх наших голов, но хватала за самое сердце. Пальцы ее рук чуть-чуть вздрагивали, и в голосе было так много горячности, в выражении лица — правоты, в мыслях — честной брезгливости к мерзостям жизни, что нельзя было не покориться этой притягательной силе неподдельного убеждения.
— И вот, старшие наши товарищи крошат белых, отдают жизнь за нас, — говорила она, — а мы, помоложе, мажем ворота у девок или со старухами ходим по молебнам. Подумайте сами, что это значит. Неудивительно поэтому, что бандиты терроризируют население, старухи проповедуют конец света, девушки подглядывают под окнами да аукают, как только молодежь собралась для разумного дела, — вот как сейчас. Точно медведя привели или неслыханное что случилось. И единственный путь для обновления нашей жизни — создание коммунистического союза молодежи. Будет дело, будет радость, будет свет…
Вдруг дверь с шумом отворилась, и в помещение ввалились бабы с ухватами и кочергами в руках. Их вела просвирня Агнея, расторопная и не по летам крепкая, как дуб. Она поглядела в угол, где думала найти икону, чтобы демонстративно помолиться, но там вместо нее висел плакат с изображением красноармейца, люто сбивавшего с ног прикладом винтовки раскормленного буржуя в котелке. Она смачно плюнула на плакат и резко повернулась к Серафиме.
— Хороша, родимушка, — вскрикнула она голосом, полным укора. — Пресвятая богородица, ясный свет земной! Волосы стрижены, подол подобран, срамные речи на устах, блуд в сердце.
— Чего тебе надо, бабка?
— А вот поглядеть пришла, чем ты, девка, забавляешься с парнями при занавешенных окнах. На какую такую стезю ты их направляешь?
— Вовлекаю на стезю самую почтенную — в коммунистический союз.
