— Вот оно что бабоньки! — сокрушенно воскликнула Агнея и сняла кочергу с плеча. — В союз безбожия их толкает, на стезю греха, прямой дорожкой в геенну огненную, где плач, и рыдание, и зубовный скрежет. Поднимайте-ка ухваты, родимые, да гоните всех бесенят прочь, чтобы избавить народ от греха.
Они ринулись на докладчицу, пытаясь загрести ее кочергой. Мы успели с Васей броситься вперед и отгородить столом Серафиму от баб. Бабы принялись исступленно колотить ухватами по нашим спинам, в истерическом бешенстве взвизгивая, шипя, выкрикивая назидательные слова, призывая в свидетели богородицу и весь сонм святых. Тот, кто был из нас робок, прижался в угол, а кто стыдился это делать, но в то же время не имел, чем обороняться, закрывал руками голову и, втянув ее в плечи, оставался на парте, предоставя спину в распоряжение разъяренных женщин. Доставалось всех больше мне да Васе — именно нас они считали исчадием ада и главными поставщиками новой заразы.
При каждом ударе внушительно приговаривали:
— Должен благодарить владычицу-матушку, Оранскую божью матерь, что вразумила нас поставить вас на путь… потому что суда божьего, пострелы, околицей не объедешь.
И, свирепея с каждой минутой, взмахивая так, что ухваты трещали, они прибавляли, запыхавшись:
— Дай-ко, господи, пошли свое совершение… образумь дураков!..
Бабы — они имели завидную сноровку в этом деле — колотили без устали, тут сказался навык молотильщиц и трепальщиц, выдерживающих работу целого дня, поэтому дело у них спорилось.
При своем тщедушии и малом росте я сумел все-таки спрятаться под парту, и кочерга стала стукаться об нее, не доставая мою спину. Васе же деваться было некуда при его исполинском росте. Его вконец заколотили. Сперва он все пытался поймать бабье оружие, а его били по рукам. Потом ему удалось это, он забрал в обе руки несколько ухватов, обезвредив ярость нападающих, но зато нашелся еще десяток других кочерег, которые взвились над его спиной. Так он стоял несколько времени, держа ухваты в руках. Одни бабы яростно дергали за них, пытаясь вырвать из Васиных рук, а в это время другие его колотили. «Получай на чай!» — приговаривали они. При опасностях Вася принимал на себя всегда самые первые и самые грозные удары. Если бы бабы не увлеклись — поколотили бы да и отстали, все бы этим и ограничилось, потому что Вася способен был многое перетерпеть и вынести. Но тут получился неожиданный конец. Вася потерял терпение. И если он потерял тогда терпение, то единственное объяснение тому — неотвязчивое наступление баб и беспощадность их ударов. Вот как это произошло. Мы услышали вдруг, как Вася издал стон, всегда таящий в себе ответ на обиду, знакомый нам стон — предвестник слепой его ярости и необузданного гнева. Я кинулся к нему в числе прочих, будучи убежден, что лучше всего предотвратить его поступок, в котором он непременно будет раскаиваться. Вася в это время уже поднял парту на высоту своих плеч, встал в позу косца и намерен был ею скосить баб одним взмахом.
Поднялся визг истошный, крики:
— Убьет, бабыньки, убьет, разбойник эдакий!
Но мы набросились на Васю, повисли у него на руках, на шее, облепили парту.
— Вася, — закричали мы все сразу, — ты себя погубишь и все наше погубишь, одумайся!..
Он выпустил парту из рук, издал крик: «Эх, вы!» — и разом поставил две другие «на попа» и, упершись в них руками, двинул перед собою по полу на баб, тесня их к двери. И он вытеснил их из класса, как пробку из бутылки, выгнал всех на улицу, запер за собой дверь, поставил парты на место и сказал:
— Пожалуйста, продолжайте, товарищ Васюхина, пропаганду. Не обращайте внимания и не расстраивайтесь этой несознательностью нашей женской массы.
— Я вижу теперь, что работы у вас будет — горы, — сказала Серафима, спокойно садясь за стол и встряхивая кудрями. — Стало быть, мы остановились, друзья, на вопросе о закоренелых предрассудках деревенской молодежи и о новых, открывшихся теперь перед нею путях.
— Выперли вас, ай-яй, выперли, — дразнили баб за окнами малолетки.
Потом бабий гвалт на улицах усилился, и стали выкрикиваться разные слова по адресу девушки — ужасно оскорбительные.
В окно застучали кулаком, и послышался голос Агнеи:
— Убирайся отсюда, богомерзкая шутовка! Не мути народ, не гневи бога, пожалей себя и родную мать!
Серафима продолжала говорить, горячась и заметно волнуясь. Я думаю, она беспокоилась больше всего за то, как бы мы не подумали, что она трусит.
— Расходись, расходись, супротивная сила… убирайся восвояси, пока цела, — закричали бабы скопом, потом загрохали в окна так, что стекла стали дрожать, и Серафима оборвала свою речь.
В стену бросали поленьями, кирпичами, палками.
— Продолжай, пожалуйста, продолжай, — заговорили мы разом.
В это время пиджак ее взлетел над нашими головами, сорванный с окна. Осколки стекла посыпались на пол, и деревянный кол высунулся в комнату с улицы, чуть-чуть не задев Серафиму. Это было так неожиданно, что мы не успели даже крикнуть ей: «Берегись!» Но она спокойно вынула кол за его конец и бросила на пол.
