Одарив молодого офицера ласковой улыбкой, Жанетта ушла. Буонапарте еще раз оглядел свое убогое жилище и невесело усмехнулся. Ему и самому было интересно, где господин офицер будет обедать! Денег осталось на пару завтраков, а потом…
На улице послышались возбужденные голоса, Наполеоне подошел к открытому окну. По пыльной мостовой громыхал тяжелыми башмаками вооруженный отряд горожан, нестройно распевавших какую-то революционную песенку.
Поручик недоуменно покачал головой. Для него и по сей день для него оставалось загадкой, как эти ничего не понимавшие в военном деле ополченцы собирались сражаться с регулярными войсками австрийской армии.
За время его отсутствия во Франции произошли большие изменения, и будущее революции представлялось весьма туманным. В Коблеце, Вормсе и Майнце эмигранты собирали войско.
На границах скопилось огромное количество австрийских войск, и после того как правительство Австрии отказалось отвести их, двадцатого апреля Законодательное собрание объявило Австрии войну.
И, конечно, поторопилось. Да и как было можно воевать, если старая французская армия прекратила свое существование, а новая была малочислена и неопытна.
Как того и следовало ожидать, французские войска терпели одно поражение за другим и в конце концов обратились в бегство.
Не лучше обстояло дело и в самой Франции. Цены на хлеб росли не по дням, а по часам, в деревнях царили старые порядки, а дворяне и священники делали все, чтобы поставить осмелевший народ на место.
Многие высшие должности в стране по-прежнему занимали роялисты, в стране свирепствовал полицейский надзор, и любые выступления безжалостно подавлялись. И только после того как была объявлена война Австрии и король наложил вето на декреты о мерах против неприсягнувших священников и о формировании под Парижем лагеря федератов положение несколько изменилось, и народ снова начал влиять на ход событий…
Досмотрев шествие этих ряженых, Наполеоне разделся и лег на кровать. Да, на войну можно было смотреть, конечно, по-разному, но именно она во все времена была важнейшим средством самореализации, и все по-настоящему крупыне личности выходили на политическу арену из порохового дыма.
Так было и с Александром, и с Цезарем, так должно быть и с ним. Если, конечно, позволят! Ведь теперь у него не было такого могущественного покровителя, каким являлся в свое вермя де Марбёф, и ему оставалось уповать только на благоприятное отношение к нему военного министра…
Поручик проспал до утра. Позавтракав стаканом жидкого чая, он отправился в военное министерство. Лощеный адьютант военного министра окинул презрительным взглядом его повидавшую виды форму, и холодно сообщил, что аудиенция у военного министра назначена на двадцатое июня.
Буонапарте совсем не хотелось пребывать в неизвестности еще три недели, но возражать было бессмысленно. Он покинул министерство в весьма расстроенных чувствах.
В случае положительного решения его дела он намеревался получить не только индульгенцию, но и положенное ему за проведенные на Корсике месяцы жалованье. И вот теперь ломай голову над тем, на что ему жить!
Конечно, у него были люди, к которым он мог обратиться в случае крайней нужды, но ему не очень-то хотелось являться к Пермонам вечным просителем. Однако ноги сами понесли его в сторону так хорошо знакомого ему дома, и госпожа Пермон, которая успела к этому времени овдоветь, не могла скрыть своего удивления при виде сына своей подруги.
Плохо и неряшливо одетый, с длинными растрепанными волосами и вымученной улыбкой на худом лице, он выглядел крайне непрезентабельно, а в каждом его слове слышалась какая-то совершенно непонятная ей озлобленность.
Не слушая его возражений, госпожа Пермон отвела его в ванную, затем усадила за роскошно накрытый стол, и при виде раставленных перед ним деликатесов голодный офицер махнул рукой на все условности.
За обедом он немного оттаял, но стоило только госпоже Пермон спросить его о Корсике, как ее гость начал бесконечный монолог о политике и предателях. И хозяйке дома не осталось ничего другого, как сделать вид, что все это ее очень интересует.
Говоря откровенно, ее и собственные родственники давно не волновали, а слушать обо всех этих их паоли, перетти и перальди было и вовсе утомительно.
Однако севший на любимого конька Наполеоне уже не замечал откровенной иронии в глазах хозяйки дома и продолжал обличать не понимавших политического момента соотечественников.
Минут через двадцать он, наконец, заметил, что его филиппики никому не интересны, и стал прощаться. Добрая женщина предложила ему деньги, и поставленный в безвыходное положение Наполеоне, проклиная все на свете, взял их.
Пообещав не стесняться и бывать у своей благодетельницы, он отправился к своему старому товарищу по Бриеннскому училищу Бурьенну.
