И именно он, всесильный император, накануне войны с Россией император отправит его в Вильно для бесед с Александром I и разведки, в марте 1813 года назначит его послом в Вене, а еще через год он с подачи все того же Бонапарта станет губернатором Торгау, где и умрет от тифа.
Не мог себе этого представить и обладавший куда большим воображением Буонапарте, медленно шедший по министерским коридорам. Конечно, он был огорчен. Впрочем, чего требовать от этого человека. У него и своих дел хватало, и заниматься каким-то бедным корсиканским поручиком у него не было ни желания, ни возможности. На лестнице он столкнулся с поднимавшимся ему навстречу генералом.
— Прошу прощения! — вытянулся Буонапарте.
Генерал кивнул и, окинув подпоручика заинтересованным взглядом, спросил: — Вы артиллерист?
— Да!
— Где вы служите?
По губам Наполеоне пробежала тонкая усмешка, и его собеседник поспешил представиться.
— Генерал дю Реналь, товарищ министра, заведую артиллерийским департаментом…
— Подпоручик Буонапарте! — назвал себя обрадованный столь приятной для него встречей поручик.
Дю Рейналь на мгновение задумался. Итальянское имя стоявшего перед ним офицера показалось ему знакомым. Покопавшись в памяти, он вспомнил. По всей видимости, это был тот самый поручик, о котором ему с таким восторгом рассказывал генерал дю Тейль.
— Так где служите, поручик? — повторил свой вопрос генерал.
Услышав горестное повествование молодого офицера, дю Рейналь поморщился. Черт знает что! В армии некому командовать батареями, а тут из-за каких-то глупых доносов собираются судить прекрасного артиллериста!
— Я сам займусь вашим делом, — сказал дю Реналь. — Чина капитана не обещаю, но восстановить в армии постараюсь. Мне нужны грамотные офицеры!
Военное министерство поручик покинул в совсем ином настроении, и теперь вместо едва теплившейся надежды, в нем горел самый настоящий костер веры.
— Что? — вопросительно взглянул на него Бурьенн.
— Не все так плохо, — улыбнулся тот и в нескольких словах поведал приятелю об аудиенции у министра и встрече с дю Реналем.
— Вот видишь! — хлопнул приятеля по плечу Бурьенн. — Предлагаю отметить это дело хорошим обедом, благо, что я получил подъемные!
Приятели отправились на улицу Сент-Оноре. Но пообедать им в тот день так и не удалось. Их внимание привлекла огромная толпа с развивашимися на ветру красным знаменем, на котором было написано: «Народ провозглашает военное положение против бунта двора».
Занятому собственной судьбой поручику было в те дни не революции, хотя он и оказался в самом ее эпицентре. Но если бы он внимательно следил за событиями в Париже, то знал бы, что в начале 1792 года революция заметно сбавила темп. И теперь в собрании шла борьба между жирондистами и монтаньярами.
Первое серьезное разногласие между жирондистами и монтаньярами возникло по вопросу о войне за границами Франции. Жирондисты считали необходимым начать ее против иностранных дворов, «вступивших в заговор» против Франции.
С помощью победоносной войны жирондисты мечтали получить власть, преобразовав государственное устройство страны в соответствии со своими политическими идеями и стать освободителями Европы от деспотизма.
Монтаньяры тоже были не прочь начать эту войну, но сначала они хотели занять то влиятельное положение, какое принадлежало жирондистам.
В начале 1792 года жирондисты яростно нападали на внешнюю политику двора, и в марте Людовик XVI был вынужден отправить в отставку своих министров и призвать на их место жирондистов.
Главная роль в жирондистском министерстве принадлежала министру юстиции Ролану, жена которого была пламенной сторонницей политических устремлений партии. Однако пост министра иностранных дел занял не принадлежавший к партии Дюмурье.
Новое министерство настояло на объявлении 20 апреля войны Священной Римской империи, но само оказалось недолговечно.
Когда Людовик XVI не дал согласия на некоторые требования жирондистов, принятые Национальным собранием, Ролан обратился к королю с резким посланием, заключавшим прямые обвинения против короля. Результатом этого стала отставка министерства, что и стало одной из причин восстания 20 июня.
На самом деле этих причин было куда больше, и все дело было в недовольстве народа. Если буржуазные революционеры были удовлетворены тем, что завоевали себе долю участия в управлении и положили основание богатствам, то народ видел, что для него еще ничего не сделано.
В деревнях продолжал существовать феодальный порядок продолжал существовать; а масса пролетариата почти ничего не выиграла.
Купцы и спекуляторы наживали огромные состояния благодаря ассигнациям, на курсе которых они спекулировали, и распродаже имуществ духовенства, которые они скупали и перепродавали, а также благодаря государственным подрядам и биржевой игре на всех предметах первой необходимости.
Цены на хлеб все росли, несмотря на хороший урожай, и нищета оставалась обычной спутницей жизни народа в больших городах.
