Начинала оживать аристократия. Дворяне и богатые люди поднимали голову и хвалились, что скоро образумят бедноту. Они каждый день ждали известия о вступлении во Францию немецких войск и их победоносном шествии на Париж, чтобы восстановить, наконец, старый строй во всем его великолепии. В провинциях реакционеры открыто организовывали своих приверженцев.
Что касается конституции, которую буржуазия и революционная интеллигенция из буржуазии хотела сохранить без изменения, то ее значение проявлялось лишь в маловажных вопросах, а серьезные реформы так и не были начаты. Власть короля была ограничена намного.
При тех правах, которые были оставлены Людовику конституцией (гарантированный нацией бюджет на содержание двора, командование войсками, назначение министров, право вето), и полном господстве прежних чиновников, народ был совершенно бессилен.
Декреты Законодательного собрания относительно феодальных повинностей и духовенства были проникнуты крайней умеренностью. Но даже их король отказался подписывать. Все чувствовали, что существующая полуконституционная система непрочна и что со дня на день возможен возврат к старому порядку.
В это же самое время задуманный в Тюильри заговор с каждым днем распространялся по самой Франции и охватывал Европу.
Берлинский, венский, стокгольмский, туринский, мадридский и петербургский дворы присоединились к нему. Приближался момент решительного выступления контрреволюционеров, назначенного на лето 1792 года. Король и королева торопили немецкие войска.
Народ и близко стоявшие к нему революционеры отлично понимали грозящую революции опасность. Народ всегда чувствовал истинное положение дел, даже тогда, когда не мог ни правильно объяснить его. И именно поэтому он понимал все интриги Тюильри и дворянских замков. Но он был безоружен, тогда как буржуазия была организована в батальоны национальной гвардии.
Что же касается интеллигентов, выдвинутых революцией и явившихся ее выразителями, то они не верили ни в революцию, ни в народ. Они как огня боялись того «великого неизвестного», которое представляли собой вышедшие на улицу люди.
Не решаясь признаться самим себе в этом страхе перед революцией, совершающейся во имя равенства, они объясняли свою нерешительность желанием «сохранить те немногие вольности, которые дала Конституция». Они предпочитали полуконституционную монархию риску нового восстания.
Только с объявлением войны 21 апреля 1792 года и началом немецкого нашествия положение изменилось. Видя, что ему изменяют даже те самые вожаки, которым он доверял в начале революции, народ в лице мелкой буржуазии и ремесленников стал действовать сам и оказывать давление на «вождей общественного мнения».
Не веря никому, рабочий Париж сам начал подготовлять восстание для свержения короля. Парижские секции, народные и братские общества принялись за дело с помощью более смелых кордельеров.
Наиболее горячие и просвещенные патриоты собирались в Клубе кордельеров и там проводили целые ночи в совещаниях. Был образован комитет, который поднял красное знамя с надписью: «Народ провозглашает военное положение против бунта двора».
Вокруг этого знамени должны были собираться все свободные люди, все настоящие республиканцы, все те, кто хотел отомстить за друга, за сына, за родственника, убитых 17 июля 1791 года на Марсовом поле.
А вот якобинцы почти не принимали участия в подготовке выступления 20 июня. Более того, они были против нового обращения к народу. И только тогда, когда они увидали, что народное движение опередило их и может смять их, они решились следовать за народом.
Понятно, что при таких условиях в движении 20 июня не было ни того увлечения, ни того единства, которое могло бы превратить его в успешное восстание против Тюильрийского дворца.
Народ вышел на улицу, но, не будучи уверен в отношении к нему буржуазии, не пошел дальше отмена вета, которое король Людовик XVI наложил на решение Законодательного собрания о санкциях против священников, не признавших революционную конституцию.
Но народ все-таки вышел на улицы, и так вовремя оказавшийся в Париже Буонапарте стал свидетелем его похода в Тюильри.
— Куда вы идете? — спросил он у отставшего от своих товарищей молоденького паренька с торчавшими во все стороны рыжыми волосами и усыпанным веснушками лицом.
Тот взглянул на офицера с таким изумлением, словно тот был без одежды.
— Как это, куда? — сверкнул он глазами. — В Тюильри!
— Зачем?
— Да ты что, — с недоуменим уставился на него парень, — с луны свалился? Сегодня весь Париж отмечает годовщину клятвы в Зале для игры в мяч, мы хотим посадить в Тюильрийском саду дерево Свободы, а заодно и побеседовать с королем!
— Ты шутишь? — воскликнул изумленный Бурьенн.
Улыбка слетела с лица парня, и он с неожиданной злобой произнес:
— Какие тут могут быть шутки! Нам надоели выходки Людовика, и мы хотим поговорить с ним по душам! И если хотите услышать его жалкий лепет, то советую идти с нами!
Бурьенн вопросительно взглянул на Наполеоне.
— А что, — пожал тот плечами, — и в самом деле интересно! Идем за этой сволочью!
