Но чем больше он говорил, тем скучнее становился Андреа. Его интересовали отнюдь не переживания приятеля, а то, что он думал сейчас. Страшную клятву бороться за свободу Корсики давал девятилетний мальчик, а теперь перед ним сидел французский офицер.
Быстро уловив перемену в настроении приятеля, Наполеоне оборвал свои лирические отступления на полуслове и грустно усмехнулся.
Все правильно! Сытый голодного не разумеет, и, чтобы у Андреа появился интерес к подобным повествованиям, ему надо самому пройти через те круги ада, через которые прошел он.
— Ты хочешь знать, что я думаю по поводу моей службы в королевской армии? — сухо спросил он.
— Да! — кивнул ди Борго. — Извини меня за прямоту, но служение французскому королю несколько расходится с нашими представлениями о будущем Корсики! Или ты думаешь теперь иначе?
Молодой офицер покачал головой. Он вспомнил Эжена д`Илета, Валона, де Пикадю, де Филиппо и де Вальфора. Они смогли бы рассказать Андреа о его любви и Франции и ее королю.
— Нет, Андреа, — с грустной улыбкой много испытавшего человека сказал он, — не думаю и по-прежнему мечтаю видеть нашу родину свободной!
Ди Борго облегченно вздохнул и протянул приятелю руку.
— Я рад, Набули!
Тот пожал руку и, окинув приятеля долгим взглядом, спросил:
— А теперь я хочу тебя спросить вот о чем! Ты и на самом деле веришь в то, что такой небольшой остров, как Корсика, сможет противостоять Франции и рано или поздно добиться полной независимости?
Ди Борго неопределенно пожал плечами. Он и сам не раз задавался этим вопросом, но так и не нашел ответа на него. Как страстный поклонник Руссо и патриот, он был обязан бороться за свободу, но как всякий умный человек он уже не мог не понимать всю бессмысленность и безнадежность подобной борьбы.
— Какой бы разложившейся не была французская армия, — продолжал молодой офицер, — у нее хватит сил, чтобы справиться с десятком таких островов! Но дело не только в этом! При всем своем восхищении родиной, я не могу не видеть, насколько она провинциальна и дика! По своему развитию Корсика не идет в сравнение даже с тем захолустным Валансом, где до недавнего времени стоял мой полк, не говоря уже о Париже и Лионе! И ей понадобятся десятки, если не сотни лет, чтобы выйти на общеевропейский уровень! Мне горько говорить об этом, — бросив быстрый взгляд в сторону папаши Бенито, понизил он голос, — но для Корсики все же куда лучше быть с Францией, за которой стоит великая культура… Конечно, — пожал он плечами, — наши отношения с нею должны принять совершенно новые формы! Какие? Я пока не знаю! Но самим нам из нашего средневековья не выбраться…
Он замолчал и вопросительно взглянул на приятеля, ожидая возражений с его стороны. Однако тот выслушал его весьма странные с точки зрения корсиканского патриота мысли совершенно спокойно.
Одаренный от природы живым и гибким умом, достаточно образованный, он, как никто другой на Корсике, видел ее первобытную дикость и мечтал о приобщении своей родины к великим цивилизациям с помощью французской культуры. И, конечно, он был полностью согласен с приятелем. Они проговорили целый вечер и, еще раз заверив друг друга в своем желании служить родному острову, расстались весьма довольные друг другом.
Дома молодой офицер застал все семейство в расстроенных чувствах. Он вопросительно взглянул на Жозефа, и тот поведал ему о кончине де Марбёфа. Он грустно вздохнул. Вот и не стало человека, которому он был обязан и дворянством, и военной школой, и офицерством.
Конечно, он скорбел, но что значили его переживания со страданиями матери, которая за весь вечер не произнесла ни слова, а в ее все еще прекрасных глазах застыла такая боль, что Наполеоне отводил глаза.
На следующее утро Наполеоне встал поздно. В доме царила тишина. Он вышел из своей комнаты и увидел сидевшую в зале с отсутствующим видом мать. Судя по ее осунувшемуся лицу, она так и не уснула этой ночью.
Молодой офицер подошел к ней и положил руку на плечо. Говорить ему не хотелось. Да и не было у него таких слов, которыми можно было бы утешить несчастную женщину.
Летиция вздрогнула и взглянула на сына. В ее потускневших глазах стояла такая боль, что тот, чувствуя неловкость, отвел глаза.
— Я скоро приду, — сказал он.
Летиция равнодушно кивнула.
Наполеоне вышел из дома и медленно двинулся к морю. Ему было грустно. Только сейчас он в полной мере ощутил, что сделал для него ушедший от них человек. И только от одной мысли о том, что, если бы не Марбеф, он и по сей день сидел бы в таверне Бенито и восхищался рассказами контрабандистов, он поморщился, словно от сильной зубной боли.
— Набули! — услышал он у себя за спиной хорошо знакомый голос.
Подпоручик повернулся и увидел Сальваторе Коллачи. В свое время это был один из самых приближенных к Паоли людей, который, как поговаривали, исполнял деликатные поручения вождя.
Буонапарте знал его с детства, и ему всегда нравился этот сильный и мужественный мужчина, который во время войны с французами командовал одним из самых отчаянных отрядов горцев.
Они обнялись.
— Рад, видеть тебя! — улыбнулся Коллачи.
