— Я тоже, дядя Сальваторе! — ответил молодой офицер.
— Ты далеко направляешься?
— Хотел искупаться…
— А может, зайдем к Бенито и отметим встречу?
— С удовольствием!
Через десять минут они входили в таверну папаши Бенито. Тот холодно ответил на их приветствие и тут же ушел.
— Не обращай на него внимания, — усмехнулся Коллачи, наливая вино, — он живет вчерашними представлениями…
Молодой офицер благодарно взглянул на него. Он уважал Коллачи не только за мужество и смелость, но и за ту гибкость, с которой тот подходил к жизни.
Да, он был одним из самых непримиримых противников французов, но после Понто-Нуово быстро понял, что у Корсики без Франции нет другого пути в будущее, и делал все возможное, чтобы сглаживать непростые отношения между завоевателями и побежденными.
И делать это он умел в совершенстве. По той простой причине, что прекрасно знал и французов и корсиканцев. Было время, когда юный патриот считал его предателем, но теперь он смотрел на этого неординарного человека другими глазами.
— Давай, — поднял свой бокал Коллачи, — помянем Марбёфа!
Молодой офицер кивнул и пригубил вино.
— Трудно пришлось во Франции? — спросил Коллачи, ставя свой стакан на стол и доставая трубку.
— Да, — с поразившим его самого равнодушием ответил Наполеоне, — но иначе и быть не могло!
— Почему?
— Слишком я был дик!
Коллачи посмотрел на молодого офицера долгим взглядом, потом сказал:
— Я рад, что ты стал взрослым, Набули… Независимость, свобода, борьба, месть, — все это очень красивые слова, но в будущее на них не въедешь! Я четыре года прожил во Франции и давно понял, что только с нею мы сможем достичь надлежащего уровня для цивилизованного народа. За что, — грустно улыбнулся он, — и был обвинен в предательстве…
Коллачи отпил вина и глубоко затянулся. На какие-то доли секунды лицо его скрылось в клубах синего душистого дыма, а когда Наполеоне снова увидел его, он продолжал:
— На наше счастье у нас был Марбёф, которому мы обязаны по сути дела всем. Если бы не он, — покачал он головой, — мы и по сей день прятались с ружьями в горах, а затем нас перебили бы, как того желал Нарбонн…
На этот раз пауза затянулась надолго. Каждый думал о своем. Коллачи вспоминал, какого труда ему стоило успокаивать все эти годы наиболее горячие головы на Корсике и сколько унижений ему пришлось вынести за это. В Наполеоне боролись два желания: он хотел знать правду о матери и боялся ее. Первое перевесило, и он внимательно взглянул на продолжавшего курить собеседника.
— Скажите, дядя Сальваторе, — спросил он, — а то, что… моя мать и… Марбёф… это правда?
Коллачи пристально посмотрел ему в глаза.
— Ты уверен, что хочешь знать эту самую правду?
— Да! — твердо ответил Наполеоне. — Какой бы она не была…
— Хорошо, — кивнул Коллачи, — тогда слушай! Я не буду ничего ни отрицать, ни утверждать, а расскажу только то, что знаю… В 1764 год мы были настолько сильны, что освободили почти всю Корсику. Генуэзцы обратились за помощью к Франции, и Людовик XV направил на Корсику экспедиционный корпус во главе с Марбёфом…
Коллачи рассказывал обо всем подробно, и внимательно слушавший его Наполеоне узнал, что летом шестьдесят пятого года его отец решил поехать в Рим и попытаться вернуть семейное наследство, состоящее из земель и трех домов, которым несколькими десятилетиями ранее завладели иезуиты.
Для поездки в Рим Шарлю нужны были деньги и охранная грамота. Получить и то и другое можно было только у Марбефа, к которому Карло и отправился в сопровождении Летиции. Когда Карло изложил свою просьбу и попросил Марбёфа позаботиться о его супруге во время его отсутствия, очарованный Летицией граф согласился на все.
— Уезжайте без опасений, — сказал он, — и вырвите все из пасти этих ненасытных иезуитов. Не торопитесь, я буду лично опекать вашу очаровательную супругу. При мне она будет в очень хороших руках…
Карло уехал, и Марбёф ежедневно общался с Летицией по несколько часов в день. Но это была, как передавали даже самые злые языки, платоническая любовь, и Марбёф желал тогда только одного: чтобы Летиция была подле него. Благо, что заняться ему с ней было чем. Он учил ее музыке, французскому языку, танцам, салонным играм и хорошим манерам. Постепенно дело дошло до того, что Летиция стала называть графа «Луи».
Осенью 1765 года вернулся из Италии Карло. Судя по его рассказам, все это время он вел беспутную жизнь. Вскоре после возвращения мужа Летиция родила. Ребенок быстро умер, и в городе стали поговаривать о несовместимости крови Карло и Летиции.
В начале 1767 года Карло присоединился к лагерю сторонников независимости и увез Летицию к Паоли в Корте. Корсиканский вождь был ослеплен красотой Летиции.
Карло ему не понравился, и он отослал его в Тааллано.
— У этого молодого человека, — сказал он, — завитые волосы, от которых исходят запахи континента.
А вот на шалости Летиции, которая тратила много денег на туалеты, Паоли смотрел сквозь пальцы. Более того, во время встречи посла тунисского бея Паоли попросил Летицию надеть наряд принцессы из «Тысячи и одной ночи».
