Действия следователя возмутили первого коммуниста села Ивана Васильевича Савельева. Но ему следователь ответил: «Хоть ты и коммунист и бедняк, а говорит в тебе душа родственника».
Тихо стало в Тростном. Мужики уже не собирались на бревнах у пожарного сарая потолковать о погоде, о будущем урожае. Справный хозяин Павел Бабкин — отец Петра Бабкина, сосед Савельевых, не выходил перед закатом молча постоять у ворот, а все ковырялся в огороде. А прежде он любил перед закатом солнца постоять у ворот собственного дома.
При встрече с Петром Савельевым Павел Бабкин искренне возмущался: «Да чего они к тебе привязались?..», но на людях молчал.
Тихо и тревожно стало в Тростном. Притихли даже и те семьи, которым никакая беда ниоткуда не грозила: осторожность — святое дело. Кто знает, что может случиться завтра. При закрытых дверях оно жить лучше — так думали многие.
Дети, конечно, этого не понимали, но их одергивали на каждом шагу старшие.
— Не ходи с воложной пышкой на улицу, я кому сказала! — кричала Нинка шестилетнему Юрику.
Петр Савельев слышал это и не удивлялся.
После неудачного доноса про золото Самохин, казалось, угомонился, не стал больше допекать Петра Савельева. Но в доме Савельевых стало еще тише. Пока Петра Савельева допрашивали, Груня вместе с Веркой Грачевой завербовалась на торфоразработки и уехала куда-то в Балахну. Вскоре Груня прислала письмо, написала, что устроилась работать официанткой. Мать от письма рада была без памяти: «Подумать только, Груня-то наша, не смотри, что неграмотная, а работает официанткой», — хвалилась она соседкам. Сам Петр Савельев знал, что такое официантка, и помалкивал. Петр Савельев по-настоящему воспрянул духом только после того, как Андрей устроился на завод слесарем.
Тут уже Петр Савельев не без тщеславия при встрече сказал Николаю Ефимовичу Грачеву:
— Я все думаю, время, что ли, теперь другое или еще что: раньше мы ведь по два, по три года учились квалификации, а теперь наш Андрей, слыхал, слесарем работает… Пишет: завод огромный, цех механический, работа чистая, не то что в кузнице…
— Ничего удивительного, дядя Петя, — отвечал Николай Ефимович, — ярьпонимаете, народ стал дотошный. Намедни у меня из-под носу две сосны уволокли. Не иначе, как братья Шашкины…
Перечитывая письмо Андрея, Петр Савельев думал: «Теперь не одному Самохину можно нос утереть: сын — рабочий! Андрей — молодец. Пишет, в комсомол хочет вступить… А вот со Степаном что делается — не пойму: в кузнице работать не стал, да и в колхозе по-настоящему работать не хочет. То и дело в район ездит, должность легкую ищет. Не то время нынче, а то бы я живо Степана образумил… Нынче с Нинкой, девчонкой, и то никак не справишься. Заладила: «Пустите к Андрею в город или запишитесь в колхоз, а не то выйду замуж без вашего согласия…» Ну, это мы еще посмотрим. С тобой-то мы еще справимся….»
Письмо от Андрея пришло в субботу, накануне петрова дня. А в воскресенье Петр Савельев поднялся чуть свет. Сам сходил в табун за лошадью, обротав лошадь, верхом не сел, а так в поводу и повел домой.
Июньское утро пахло свежей травой, в небе звенели невидимые жаворонки, у самых ног падали чибисы, оберегая судьбу своих маленьких чибисят. А Тростное утопало в кудрявой зелени садов. В такое утро грешно торопиться, не взглянуть спокойно на белый свет.
Дома на вопросительный взгляд жены он сказал:
— Ты, мать, завтрак с собой дай, я прямо в поле поеду. Что-то всю ночь кости ломило, наверное, дождь будет. Самое время картошку окучивать…
По дороге к своему загону он не спускал глаз с колхозной пшеницы. Пшеница уже пошла в колос. Посевы были густые, хорошие. Но огрехов, огрехов сколько!
Петр Савельев смотрел на огрехи и сокрушался: «Привести бы сюда горе-пахарей да носом, носом в огрехи потыкать, чтоб знали, как надо землю пахать…»
Странный человек Петр Савельев! Колхозная жизнь разогнала его детей по чужим городам, чуть не разорила семью, а он смотрит на колхозный урожай и улыбается довольной улыбкой. Уж больно хорош у них урожай!
Он делает крюк, чтобы проехать к своему загону, не потоптав артельную пшеницу.
По правде сказать, Петр Савельев давно бы в колхоз вступил… Но речь-то идет не о перемене рубашки, а о перемене всей жизни! Нельзя же так сразу, с бухты-барахты…
Перед глазами Петра, куда б он ни глянул, зеленым пламенем, широкими зелеными волнами переливаются буйные всходы — пшеница, просо, картофель. Окружающий мир настроил его благодушно. Мысли плавно, как рыхлая земля под сошниками, текут, текут, отбрасывая сорняки в разные стороны.
— Бог помочь! — неожиданно услышал он с дороги. По голосу узнал племянника, Ивана Васильевича Савельева.
На голос племянника сразу не обернулся. Доехал до конца борозды, остановил лошадь и только тогда ответил:
— Спасибо!
— Ты что же это, праздников не признаешь, работаешь? — сказал Иван Васильевич, свертывая цигарку.
— Кто ж за меня работать будет? Нешто ты колхозников дашь на помощь единоличнику. — Петр Савельев улыбнулся и продолжал уже серьезно:
