Через минуту около трещины появились люди со щитами и санитары с носилками. Трещина была заделана, а синего от холода Подопригору санитары увели к своим машинам.
Все это произошло в какие-то считанные минуты. Но этих считанных минут было достаточно для того, чтобы люди, забыв про опасность, еще с большим ожесточением принялись за работу.
А вскоре захрипел репродуктор, и взволнованный голос дежурного сообщил: «Вода остановилась…»
И те, что стояли на шатких дощатых мостках, сгибаясь под тяжестью пятипудовых мешков с песком, и те, что собой заслоняли трещины в стене, — все люди испытали какую-то радостную усталость.
Андрей работал, как и другие, до изнеможения. И вот сейчас, когда сообщили о победе, он испытал такую большую радость, какой в жизни никогда не испытывал.
Радость усталости ему и прежде была знакома. Он ее испытывал, докашивая первым свою десятину покоса, допахивая первым свой загон, первым оканчивая порубку своей делянки леса. А ведь здесь ничего своего не было, здесь он ничего для себя не делал, а радость была намного значительнее и как бы честнее. Тут он никого не «обошел», тут все трудились одинаково.
По лицам работающих нельзя было определить, рады они или не рады победе: радость еще не успела коснуться их лиц, она распирала грудь и перехватывала дыхание. И люди хмурились и покашливали, будто были чем-то недовольны.
И в это самое время в наступившей тишине Андрей услышал над головой что-то близкое-близкое, знакомое-знакомое.
«Гуси!..» — мелькнуло в голове Андрея.
Он весь вытянулся, приподнимаясь на цыпочки, потянулся всем телом к косматым тучам, откуда доносились радостные голоса гусей, зовущие его домой, на север, в далекое и дорогое Тростное.
Перед глазами Андрея замелькали родные дубравы, закружились зеленые долины, тихие, поросшие высоким камышом болота…
И странное дело! Сердце Андрея не облилось кровью, не разорвалось на части. Нет! Оно так же ровно билось в груди, живя большой радостью только что одержанной победы.
На другой день в городской газете был напечатан портрет Олеся Подопригоры. Андрей смотрел на портрет и думал: как просто Олесь совершил подвиг!
Вступив в комсомол, Андрей мысленно поклялся не щадить себя для дела Родины. Но Андрею и в голову не приходило, что подвиг можно совершить в обыденной жизни. Ему казалось, что для этого нужно или служить на границе, где можно себя проявить в борьбе с диверсантами, или быть на войне. Для того чтобы совершить подвиг, надо, казалось Андрею, заблаговременно подготовиться к этому. А в жизни получилось все проще самого простого…
Рассуждения о вчерашнем дне привели его к мысли, что он чего-то главного в жизни еще не сделал. Смутно Андрей чувствовал, что после всего пережитого в ночь штурма он стал каким-то другим человеком, но стал другим человеком как-то не до конца, была потребность от чего-то освободиться.
В следующее же воскресенье он, помимо своей воли, открыл сундучок, перебрал в нем приготовленные для сестер подарки и, наткнувшись на ремень и напильник, вынесенные им с завода в первые месяцы работы, покраснел так, как будто в комнате он был не один. И стыдно ему было вовсе не потому, что эти вещи он, по сути дела, украл, а потому, что вдруг увидел себя каким-то мелочным, ничтожным, стоящим далеко в стороне от больших дел, которыми здесь жили его сверстники. Стыдно ему было еще и потому, что на него на заводе все давно уже смотрели как на активиста, как на человека передового, а на самом деле, как ему теперь показалось, он всех обманывал.
Сидя перед зеленым отцовским сундучком, он вдруг захотел вырасти до Олеся Подопригоры, доказать людям какими-то хорошими поступками, что и он, Андрей Савельев, способен на большие дела.
Ремень и напильник он тут же выкинул в мусорную яму и сразу почувствовал, что стал честнее перед самим собой. Бросив взгляд на подарки сестрам, платки и отрезы на платья, он заметил, что эти подарки теперь в его глазах потускнели и не кажутся настоящими подарками, которые могли бы обрадовать близких людей.
Закрыв сундучок, он сел и задумался: «Что же мне еще надо сделать?»
Радость победы в ночь штурма плотины что-то перевернула в его сознании. До этого времени он все еще был сезонным рабочим, приехавшим заработать деньги. Ко всему другому он оставался глух и нем. Ночь штурма была для него ночью познания новой жизни, лежащей за пределами привычного.
Он понимал теперь, что уже не вернется в Тростное прежним Андреем Савельевым. Ему даже стало больно от этого. Он не мог до конца понять, что другая жизнь коснулась его своим крылом, повеяла на него новым воздухом, потребовала от него личного участия во всем том, что происходило вокруг. Ему казалось, что он что-то потерял, и в то же время все его существо тянулось к тому новому, что он испытал в ночь штурма.
