Смутно он чувствовал, что откладывает отъезд домой не потому, что мало накопил денег, а потому, что ему уже было не так легко расставаться и с заводом и с плотиной. Как-никах он уже целый год проработал здесь. А человеку всегда нелегко расставаться с делом своих рук.
Он сидел около зеленого сундучка, а за окном последние апрельские дни сыпали белые круглые лепестки отцветающих вишен.
И на вишни он взглянул в это утро по-новому. Вернее, сегодня он их увидел: прежде эти вишни не останавливали его внимания; для него было все равно — растут они тут или не растут. А сегодня и они стали ему чем-то близкими, и он как бы признал их существование.
А вечером, идя с Колей Шатровым на главную улицу и перепрыгивая через свежевырытые траншеи, он даже с радостью подумал о том, что в городе будет трамвай, что город станет лучше.
А в следующее воскресенье он с любовью сажал молодые тонкие тополя вдоль будущей трамвайной линии, хотя жить постоянно в городе он никогда и не собирался.
Здесь, на комсомольском воскреснике, он снова встретился с Любой.
Впрочем, с того памятного вечера, когда он дал себе слово больше не только не разговаривать с ней, но и не смотреть в ее сторону, он тем не менее видел ее чуть ли не каждый день, хотя вовсе не искал встречи с ней, — все получалось как-то само собой. Войдет он в столовую и машинально отыщет ее глазами. Убедившись, что она тут, в столовой, он уже больше не смотрит в ее сторону, для него она уже будто бы не существует. То же самое происходило и в кино и на комсомольском собрании.
Так же поступала и Люба. А ведь они даже и не думали делать этого, все получалось совершенно случайно.
В воскресенье тоже все произошло случайно. Люба оказалась в бригаде Андрея. Андрей подозревал, что получилось это не без участия Коли Шатрова или Олеся Подопригоры, но делать было нечего.
Долгое время Андрей не интересовался работой Любы. Но сердце его тянулось к ней. Встретившись случайно с ней глазами, он понял, что она тоже хочет поговорить с ним.
В этот вечер он узнал, что и она тогда прождала его напрасно неподалеку от киоска.
Андрей с Колей так подружились, что теперь друг без друга не могли жить и все свое свободное время проводили вместе. Нередко Андрей забегал к Коле в цех в обеденный перерыв на минуту-две, чтобы поделиться какими-нибудь новостями.
Андрей уже знал дом, в котором жил Коля, знал, что Коля живет с матерью, отцом и братишкой Никитой и что скоро к ним из Сибири должна приехать бабушка, в которой Коля, видно было, души не чаял.
Сегодня Коля не встретил Андрея, как обычно, в садике подле дома. Андрей поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Шатровых. Дверь открыла высокая, старая, но все еще стройная женщина. Андрей сразу узнал в ней бабушку Коли.
Коля предупредил бабушку, что к нему придет товарищ, и бабушка предложила Андрею пройти в квартиру, подождать Колю.
— Проходите, проходите. Коля скоро придет. Он мне рассказывал о вас. Однако и пироги поспели, садитесь, я вас горячим пирогом угощу.
Квартира со всеми удобствами сама по себе уже создает впечатление достатка в семье. А квартира Шатровых к тому же была уютно обставлена. Первая комната служила, видимо, столовой. Здесь стоял квадратный раздвижной стол, накрытый белоснежной скатертью, вокруг стола — новенькие венские стулья, у окна — диван с высокой спинкой. Во второй комнате видны были небольшой письменный стол, этажерка с книгами, шкаф. Полы всюду были застелены новенькими дорожками, которые так искусно из разноцветных лоскутов, крестьяне ткут сами.
Пока Андрей рассматривал квартиру, бабушка поставила перед ним тарелку с большим куском горячего пирога с капустой. Андрей было хотел отказаться, но бабушка добрым и вместе с тем суровым голосом полуприказала, чтобы он съел пирог без разговоров.
— Я, однако, знаю, что вы тут живете без мамы, а такого домашнего пирога вы не найдете ни в одной столовой и, поди, соскучились по домашнему-то. У нас, сибиряков, обычай такой: пришел к пирогу, садись за стол, пришел с пирогом — пирог на стол! — улыбаясь, заключила она.
Пирог, действительно, был вкусный.
Андрей ел пирог, а бабушка принесла из другой комнаты коробку с новыми туфлями. Вынув туфли, она погладила их с любовью, усевшись на диван, вздохнула и почти торжественно произнесла:
— Это у меня третьи туфли в жизни. Третьи туфли за все мои шестьдесят лет, — добавила она.
— Как третьи туфли? — не понял Андрей.
— А так вот и третьи.
И бабушка рассказала короткую историю о своей горькой жизни.
Росла она в Сибири круглой сиротой. Жила у чужих людей, работала то нянькой, то пастушонком, а подросла — стала батрачкой. К шестнадцати годам она выросла крепкой статной девушкой, трудолюбивой работницей. А в трудолюбии для справного хозяина вся девичья красота заключается, хотя бабушку в ее семнадцать лет и красотой бог не обидел. За трудолюбие и взял ее к себе в семью богатый мужик. Справил он на свои деньги приданое, купил венчальное платье, туфли и женил своего сына на ней.
