— Это были мои первые туфли в жизни. После свадьбы я сняла их, положила в сундук, там они и пролежали до тысяча девятьсот двадцатого года. Да и куда, однако, в деревне в туфлях пойдешь? — продолжала бабушка. — Дома и на работе все мы ходили в ичигах, сшитых самим батюшкой, — так она называла своего свекра. — В ичигах, сшитых из сыромятной кожи, и дома и на работе было ходить легко и удобно. А работали мы… — Черная тень пробежала по лицу старой женщины, и она некоторое время молчала. Затем, вскинув гордо голову, продолжала:
— Теперь никто так не работает. Бывало, на заимку поедем сено косить или шишки кедровые сбивать… Намаешься так, что едва доберешься до постели, упадешь и спишь, как убитая. Петухов на заимке не было, и батюшка строго наказывал всем нам: кто первый откроет глаза, тот должен кричать: «Вставайте работать!». Глупая я была, молода была. Бывало, открою глаза в четыре часа утра и кричу, как угорелая: «Вставайте работать!». Ослушаться наказа батюшки никто не смел. И мужичок-то батюшка был от горшка два вершка, а всех держал в послушании. Было у него девять сыновей, и только младший, Макей, ходил еще холостяком. Вот раз этот самый Макей по молодости прогулял до самой зари, когда мы уже все встали. Батюшка, царство ему небесное, зол был. Схватил он слегу и так огрел Макея, что потом его едва водой отходили. Однако отошел Макей и — бах в ноги батюшке: «Прости, батюшка, боле не буду». А был тот Макей росту высокого, и силища у него была огромная, но чтоб на отца руку поднять — такого в наших краях и в уме никто не допускал.
Потом моего забрали на войну, с той поры он как в воду канул… Сыновья после смерти батюшки разделились, и снова я стала голью перекатной. В двадцатом году, при Колчаке, достала из сундука туфли, поплакала (хоть я их и не надевала, однако на душе было всегда радостно, что у меня туфли есть), поплакала над ними и отнесла на базар.
После революции выдала Анюту замуж. Родила она Колю, и зять мне на радостях купил туфли. То были вторые мои туфли в жизни! А третьи, — бабушка поднесла туфли к своему лицу, они радостно блестели на солнце, ее лицо светилось, — а третьи, — повторила она, — за Никитку зять подарил. Правда, Никитка родился пять лет назад, но я тогда жила в Сибири, а сейчас приехала, и зять, молодец, порадовал меня: «Вот тебе, мамаша, за Никиту», — так и сказал. Однако, хороший человек моей Анюте достался.
Пришел Коля. Взглянув на тарелку, что стояла перед Андреем, он сказал:
— Ты у меня, бабушка, молодец. Хорошо, что ты угостила моего друга пирогом.
И Коля начал хвалиться своей бабушкой.
— Мы с ней, знаешь, всю тайгу вдвоем исходили. А как она грибы умеет солить — пальчики оближешь!
Заговорив о Сибири, Коля вдруг стал грустным. Из последующего разговора Андрей узнал, что Шатровы из Сибири уехали пять лет назад. Отец Коли был потомственный рабочий. Гражданскую войну он окончил в Сибири. Там женился и было осел. Но труд крестьянина не был его любимым делом, и он уговорил семью переехать в Запорожье. Коля же и теперь, только речь зайдет о Сибири, становился сам не свой…
Растроганный откровением Коли, Андрей рассказал ему все начистоту о себе.
В тот вечер юноши долго бродили по городу. На прощанье Коля сказал:
— Отслужим в армии и тогда решим, где кому жить. Я, наверное, поеду в Сибирь. Там у меня дядей и теток — уйма!
Дома Андрею не спалось. После разговора с Колей он почувствовал, что его жизнь в городе была какой-то все еще не настоящей жизнью: здесь, несмотря на то что рядом кинотеатры, городской сад, — все равно бывают не только часы, но и целые дни, когда он не знает, куда себя деть, чем заполнить свободное время. В селе у него не было никогда такого «пустого» времени, которое бы он проводил без полезного труда для себя, для всей семьи.
Рабочий день был на исходе.
Убрав в ящик инструменты, Андрей вытер верстак и хотел было идти к рукомойнику. И тут только увидел за своей спиной Подопригору.
Поняв, что Олесь наблюдает за его работой, Андрей невольно вспыхнул и еще раз окинул взглядом верстак. Подопригора сделал вид, что не заметил смущения Андрея, и заговорил добродушно:
— Я-то думал, что Максим Кузьмич хвалит тебя по-свойски, а у тебя и в самом деле порядок. — Потом, как бы отвечая на свои мысли, добавил: — Верстак комсомольца должен быть всегда в образцовом порядке.
Андрей почувствовал, что Подопригора сейчас говорит совсем не то, что хочет сказать. За последнее время Андрею то и дело давали разные комсомольские поручения, и Андрей внутренне радовался появлению Подопригоры. «Опять какое-нибудь поручение», — думал он, ожидая главного разговора. Андрей был в меру тщеславным человеком и на каждое новое поручение от комитета комсомола смотрел, как на доверие, которое он должен оправдать в будущем.
— Мне Максим Кузьмич говорил, что из тебя выйдет настоящий мастер, — продолжал Подопригора, — только… — он сделал паузу и, остановив взгляд на лице Андрея, спросил: — Как у тебя с учебой дела?
