Сколько Николка помнил себя, вся жизнь Русского конца так или иначе была связана со Псковом. Постоянно бывало так, что кто-то ехал во Псков, кто-то приезжал оттуда; на юрьевских ярмарках псковских купцов всегда было больше, чем прочих. И псковичи и юрьевские русские считали Русский конец пригородом Пскова. Николка давно мечтал побывать в этом городе, который, по словам отца, был во много раз больше и красивее Юрьева. Отец обещал взять Николку с собой, как только самому случится поехать за чем-нибудь во Псков, и Николка с нетерпением ждал такого случая.
И вдруг оказывается, что Пскова не будет! И дома и жители – всё погибнет в огне! Николке до жути явственно представилось, как, проломав крепостные стены, в город хлынуло стотысячное магистрово войско, как по улицам бегают немецкие воины и одни из них зажигают дома смоляными светочами на длинных палках, а другие подпирают кольями двери домов, чтобы никто не спасся.
Чем больше Николка думал об этом, тем ему становилось страшнее. Есть не хотелось, он выпил ковш квасу и принялся задумчиво ковырять леща. Рассеянно глядел он на праздничные яства и даже не притронулся к своим любимым пирогам с грибами и капустой – румяным, гладким и блестящим, оттого что мать помазала их сверху яйцом. Подняться из-за стола, покуда не поднимется отец, он не смел – не было такого обычая.
Когда Николка вышел из избы, от солнца и студёного воздуха защипало в носу. На теневых скатах черепичных крыш ещё белел иней, а скаты, обращённые к солнцу, были уже мокрые. Облик праздничного утра был столь радостен, что Николке на мгновение показалось, будто то ужасное, о чём он узнал нынче ночью, просто приснилось ему, как снились всю эту ночь разные страсти.
«Хоть бы Мартын пришёл», – думал Николка, поднимаясь на голубятню.
Мартин был единственный человек, с которым можно было поговорить о том, что сейчас тяготило его: ведь Мартин знал ту же тайну, что и он; его, так же как и Николку, «сильные мира сего» могли вздёрнуть за то, что он знает лишнее…
Вместе с Николкой на голубятню поднялся Саввушка. Он брал пшеницу из мешка и сыпал её Трифоновым гонцам в новый большой отсадок, в котором они теперь сидели. Потом Саввушка стал кормить других голубей. С упругим свистом крыльев они полетели к нему – не только со всех концов чердака, но и через окошко с улицы. Голуби садились ему на плечи, на руки, а иные лезли прямо в мешок. Этих Саввушка отгонял, чтобы не попортили зерна.
Николка взял сеть для голубиной западни. Работая, он мысленно возвращался ко Пскову. Дело ясное: нужно известить псковичей, и поскорее. Но как? Может, открыть всё отцу? А вдруг он скажет: «Не встревай не в своё дело»? Как в тот раз, когда Николка заступился за Мартина. Взрослые живут с опаской да с оглядкой: немцы не раз учиняли погромы в Русском конце и всегда рады воспользоваться для этого любым поводом, хотя по мирному договору епископ с орденом и обязаны оберегать русских от обид и притеснений. Нет, взрослых не надо впутывать в это дело – у них забот хватает… Вот кабы здесь был Трифон Аристов!..
Николка покосился на Трифоновых гонцов. Если псковичи смогут вовремя позвать на помощь Москву и Новгород, магистр возвратится от стен Пскова несолоно хлебавши, как уже не раз бывало. Но ведь псковичи ничего не подозревают. И если Псков останется один на один со стотысячным войском…
Дело ясное, надо послать голубя с вестью. Для того они тут, собственно, и сидят. Только вот незадача: читать-то его отец Исидор научил и теперь не нахвалится своим учеником, а учить письму только ещё собирается! Но скоро ли выучишься письму настолько, чтобы составить нужное послание? Не доучишься ли до того, что от Пскова одни угольки останутся?
Размышляя, он с привычной ловкостью орудовал плоской деревянной иглицей, на которую был намотан запас ниток. В левой руке у него была скользкая дощечка. Николка продевал иглицу в готовую ячею, завязывал узелок, потом обёртывал ниткой дощечку, продевал иглицу в следующую ячею и делал очередной узелок. Так он быстро проходил по всему ряду, и на дощечке оказывалось столько витков, сколько раз Николка продевал иглицу в ячеи и завязывал на них узелки. Тогда он вынимал дощечку и оказывалось, что готов ряд новых ячей.
«Остаётся одно, – думал Николка, – пусть напишет Мартын. Он, правда, по-русски не может, но это не важно – Трифон разумеет немецкую грамоту. Чернил да бумаги выпрошу у отца Исидора, он мне даст… Хоть бы скорей Мартын пришёл!..»
На лестнице послышались шаги. Что-то тяжеловаты они для Мартина. Николка с удивлением увидел отца, который почти никогда сюда не поднимался с тех пор, как его сын, обожавший голубей, научился управляться с ними лучше всякого взрослого.
Отец был на редкость в добром и весёлом расположении духа: ему много радости доставляла работа над Трифоновой лампадой, а сегодня к тому же был Новый год и такое яркое солнце! Он сказал:
