Голова хозяина тряслась сильнее, чем обычно. Он спросил старшего приказчика, что он обо всём этом думает, и тот ответил:
– Я подозреваю, что младший приказчик вовлёк ребёнка в какие-то тёмные дела, может быть, держит его под страхом какой-нибудь угрозы, и несчастное дитя помогает ему в его плутнях.
Дедушка вспомнил лицо Мартина. Трудно представить себе, чтобы мальчик с таким простодушным лицом – слишком простодушным! – занимался плутнями. Ну, а если старший приказчик прав? Сколь же лукав, значит, его внук, раз он столь искусно носит личину простодушия! Старый купец не испытал при этой мысли особенного огорчения, скорее напротив. «Может быть, наша порода всё же побеждает?» – подумал он с надеждой.
Сперва Трясоголов решил учинить внуку суровый допрос, но потом передумал. «Если он испугается и запрётся, я своим допросом только помогу младшему приказчику замести следы, – рассудил старик. – Лучше покуда делать вид, будто я ни о чём не подозреваю, и понаблюдать за ним и за Мартином».
– Значит, пиши, – говорил Николка Мартину, стоявшему на коленях перед сундучком, на котором лежал листок бумаги. – Пиши так: «Магистр собирает сто тысяч войска и зимой, как только станет лёд…»
– Погоди, не поспеваю, – прервал его Мартин.
Он высунул кончик языка и сопел от усердия, выводя гусиным пером замысловатые готические закорючки. Время от времени он макал перо в глиняную чернильницу и, прежде чем писать, стряхивал лишние чернила, чтобы не посадить кляксу. Написав сказанное Николкой, он выжидательно поднял на него глаза. Николка посмотрел на строчки, косо бежавшие поперёк листка, и сказал, что́ писать дальше. Грамотка получилась не длинная – на листке ещё оставалось место. Николка попросил прочесть всё целиком, и Мартин прочёл:
– «Магистр собирает сто тысяч войска и зимой, как только станет лёд, двинет всю силу на Псков».
Посмотрев на оставшееся место и подумав, Николка сказал:
– Добавь ещё вот что: «Изведу, говорит, Псков раз и навсегда!»
Когда послание было закончено, Мартин подул на строчки, чтобы высохли чернила. Николка старательно скатал листок в тугую трубочку и вложил в стебло, потом размягчил в пальцах комочек воска и залепил отверстие, чтобы обезопасить грамотку от сырости. Он поймал сидевшего в малом отсадке голубя, и мальчики крепко привязали своё письмо суровой нитью к хвостовым перьям. Голубь всё время вырывался из рук – одному с ним нипочём было бы не справиться.
– Пустим его со двора, – сказал Николка, – поглядим, как полетит.
Они спустились во двор. Николка сперва попытался держать голубя, как обычно держат голубей: концы крыльев и нижняя часть тулова в руке, а лапы пропущены и зажаты между пальцами. Но голубь не оставлял попыток высвободить крылья и был настолько силён, что Николке пришлось держать его обеими руками.
Во дворе Николка сказал:
– Ну, с Богом!
И бросил голубя в небо.
Раздалось громкое хлопанье крыльев, и сизый гонец, не сделав даже круга, умчался в сторону Пскова. Николка в восхищении покачал головой:
– Да, хороший голубь, ничего не скажешь!
В этот день мальчикам особенно трудно было расстаться. Они возбуждённо разговаривали: Мартин со смехом рассказывал о дедушкиных подозрениях насчёт младшего приказчика, о ночном походе за мешком, об избавлении от сидения в лавке; а Николка, перебивая его, рассказывал о своём – о том, как утаил одного голубя от отца, как несколько раз ходил на угол Лавочной и Ивановской в надежде увидеть Мартина, и о многом другом. Время от времени он поднимал в небо голубиную охоту [22] и свистел так оглушительно, что любого взяла бы оторопь, доведись услыхать этот свист ночью в лесу.
Когда они расставались, Николка сказал:
– А нашу грамотку небось уже прочли!..
Миновал золотой сентябрь, и наступила самая унылая пора в году. Из Гнилого угла [23], задевая церковные шпили, беспрерывно ползли низкие мохнатые тучи. День и ночь из них сеялся дождь. Всё было мокрое и блестящее – и черепичные крыши, и одежда бредущих по улице людей, и конские спины, от которых валил пар. Блестела грязь на улицах, с каждым днём становясь всё непролазнее. В Юрьеве преобладали немощёные улицы, к тому же большая часть города была расположена на низком месте.
Мартину приходилось очень много времени проводить за ученьем. Дедушка решил, что внуку необходимо как можно раньше поступить в духовный коллегиум, дабы избежать широкого пути, ведущего к погибели. И Мартин чуть не целыми днями упражнялся в письме, складывал или вычитал великое множество штук сукна, кругов воска и бочек пива и умножал всё это на гульдены и пфенниги. Но больше всего он потел над изучением Священного Писания, ибо дедушка считал, что это самый надёжный путь к спасению. Путь этот нагонял на Мартина своей бесконечностью такое уныние, что он предпочёл бы погибнуть раз и навсегда, если бы не боялся своего дедушки.
