Работа в мастерских начиналась, видимо, с обсуждения заявок. Потом слушатели должны были написать либретто. Это сейчас слово «либретто» имеет два значения: первое – словесный текст большого музыкально-вокального произведения, и второе – сценарий балетного спектакля. А в 50-е годы прошлого века под либретто нередко понимали также некий эскиз повести. Авторы одобренных либретто могли рассчитывать на заключение договора по созданию уже литературного сценария. А там могла замаячить перспектива прикрепления к студиям и конкретным режиссёрам.
Так вот, за два с половиной месяца занятий в мастерской Смирновой Бондарев написал либретто «История одного инженера» (этот текст объёмом 26 страниц хранится в РГАЛИ, ф. 2372, оп. 21, д. 445), а его друг Бакланов – «Степь да степь». Смирнова была довольна своими учениками и предложила обсудить их работы на редколлегии сценарной студии Минкультуры.
Бондарев с Баклановым думали, что всё будет как на защите дипломов в Литинституте: чиновники по примеру литинститутской профессуры начнут цепляться к мелочам и вылавливать в текстах блох. Однако все карты спутал популярный в кругах киношников сценарист Евгений Помещиков (по его сценарию Иван Пырьев в 1947 году снял «Сказание о земле Сибирской»). Придя 11 февраля 1956 года на редколлегию, он предложил не наводить тень на плетень, а сразу принять решение. Два представленных либретто, заявил Помещиков, «являются важным доводом для заключения с т.т. Бондаревым и Баклановым договора на сценарий. Устраивать многократные обсуждения излишне» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 42). С Помещиковым согласился Евгений Габрилович. И Бондарев с Баклановым немедленно получили авансы под создание уже полноценных литературных сценариев.
А вскоре состоялся ХХ съезд партии. По тогдашним неписанным правилам все предприятия должны были одобрить принятые в Кремле решения и составить планы по реализации съездовских установок. Сценарная студия не стала исключением. Начальник этого подразделения Василий Дулгеров лично призвал коллег мобилизовать писателей на сочинение нужных сценариев, а в пример он поставил работу с Юрием Бондаревым. Дулгеров рассказал на редсовете: «Возьмём, например, договор с тов. Бондаревым на сценарий „История одного инженера“. Это тема о пути советского человека-специалиста. Здесь затрагиваются вопросы производительности труда. А вопросам производительности труда на XX съезде партии было уделено большое внимание. Мы должны понять, что проблемы эти для нас не публицистического характера, а художественного» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 756. Л. 28).
Тут же подсуетился и заместитель Дулгерова Илларион Барашко (он когда-то был распорядителем музея подарков, присланных со всего мира Сталину на 70-летие вождя). Его интересовало, можно ли под это дело подверстать либретто Григория Бакланова «Степь да степь». Дулгеров безапелляционно (и безграмотно) отрезал: нет. «В либретто „Степь да степь“ Г. Бакланова неправильно определена тема, что это сценарий о трёх поколениях. Это не основа трёх поколений – воспитание нашего общества».
Первый вариант литсценария «История одного инженера» Бондарев представил чиновникам в мае 1956 года. Вокруг него сразу в сценарной студии Минкультуры разгорелись жаркие споры. На редколлегии сценарной студии столкнулись две точки зрения. Первую озвучил Евгений Габрилович. В целом положительно отнесясь к работе молодого автора, он тем не менее разругал его за традиционную сюжетную конструкцию, традиционность фабулы и традиционных героев. Другое мнение высказал тогдашний классик Николай Погодин. Он тоже признался, что в целом ему представленный на обсуждение сценарий симпатичен, но он не понял, для чего «История» писалась. «В сценарии есть правда жизни, нужно только чётко определиться – ради чего всё это делается. Нам сейчас нужен Дон Кихот, в хорошем смысле этого слова, а не человек, который за звёздочкой поехал куда-то» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 113).
Дальше понеслось: редколлегия стала выяснять за автора, на чём всё-таки в сценарии должен держаться основной конфликт. У Бондарева весь драматический стержень выстраивался вокруг отношений главного героя, инженера Вадима Свиридова, с Ритой. Всё остальное было только фоном. Но редактор Семёнова хотела эту вещь социально заострить, сделать центральным другой конфликт, производственный, и всё выстроить вокруг спора, стоило ли в маленьком посёлке закрывать шахту или следовало вдохнуть в эту шахту новую жизнь. На производственный момент напирал и Габрилович: «Драматичнее должна быть сцена завала шахты. Катастрофу нужно сделать страшнее».
