«Петроградская газета», 21 декабря. «Картина всего происшествия представляется в таком виде. Около 7 ч. вечера 16 декабря в один из домов на Гороховой улице заехал какой-то господин в автомобиле с брезентовой покрышкой и предъявил запечатанное письмо. Получив письмо, владелец квартиры заторопился и сообщил свои домашним, что уезжает спешно на вечер. Господин, явившийся за ним, все время ожидал в передней. Домашние слышали, как за перегородкой раздался вопрос: «Ты на чем? В автомобиле или на лошадях?» «Со мной автомобиль», — ответил неизвестный. Через несколько минут хозяин квартиры вышел на улицу. Дворники видели, как автомобиль направился по Гороховой улице к Мойке. Автомобиль этот прибыл к одному из особняков по набережной реки Мойки, где собралось много гостей. Около 4 часов ночи часть гостей разъехалась. Оставалось несколько человек. В 6-м часу утра в одной из комнат особняка раздался выстрел. Встревоженные гости направились туда, но у самых дверей их остановил один из находившихся в комнате, откуда последовал выстрел, и заявил им, что волноваться не из-за чего, что он убил бешеную собаку. Через некоторое время по черному входу вышло несколько лиц с какой-то большой ношей на руках. Ношу эту положили в автомобиль и куда-то увезли.
О том, чему предшествовал выстрел, рассказывают. Во время кутежа один из молодых людей произвел выстрел в одного из участников. Тот упал. Стрелявший пошел в комнаты, где были еще гости, сообщил о случившемся и просил унести куда-нибудь раненого. Однако последний поднялся и бросился к дверям. Вслед ему было произведено еще несколько выстрелов, по-видимому, смертельных. Затем тело было уложено в автомобиль и увезено по направлению к Неве»…
— Знают практически все, — Пуришкевич смотрит на часы. — Кроме имен доктора и Сережи.
Он сидит в задумчивости. За один день они стали известны всей России. На улицах собираются толпы людей, поздравляют друг друга, обнимаются. В офицерских собраниях пьют их здоровье, в церквах ставят свечи, служат благодарственные молебны, в фойе театров поют «Боже, царя храни!». Вернувшаяся из штаба Северного фронта великая княгиня Мария Павловна рассказала по телефону Диме, с каким восторгом встретили в войсках весть об убийстве сибирского проходимца.
— Дурацкая известность, — разливает по рюмкам мил-друг. — Заперты как в мышеловке. Поторопитесь, Владимир Митрофанович, не ровен час, нагрянут с ордером на арест.
— Да, да, вы правы, ухожу!
Пуришкевич взволнован, хочет что-то сказать, прижимает каждого по очереди к груди, бежит к дверям, Сухотин идет следом: по просьбе Дмитрия ему продлили срок на выздоровление в русско-английском лазарете.
Они в гостиной одни. Ранние сумерки за окном, потрескивают дрова в камине.
— Хлопнули Гришку, а! — усмехается он. — Даже не верится. Того гляди, повесят как декабристов. — Дворцовая рядом…
— Трусишь?
— Не мешало бы, в общем, пожить. Дочка растет. Я, пожалуй, у тебя останусь, не возражаешь?
— О чем разговор. Откупорь еще бутылку.
Навещающие их родственники сообщают о новостях. Вернулся в Царское государь. Вечером того же дня в проруби канала обнаружили тело Распутина, идет вскрытие. Через служившего в канцелярии жандармского управления родного брата Диминого адъютанта им стали известны подробности погребения старца 21 декабря. Отпевал перевезенного в Чесменскую богадельню покойного епископ Исидор. По окончании заупокойной обедни в дубовый гроб положили привезенную накануне от императрицы икону Божьей Матери, повезли в фургоне в сопровождении приехавшей жены, дочерей, служившей в его доме инокини Акулины через Царскосельский парк на опушку леса, в место, купленное фрейлиной Вырубовой для постройки подворья.
Было серое, морозное утро. В начале десятого, проследовав на двух машинах мимо выстроившихся фотографов, приехал государь с супругой и дочерьми, встали у свежевырытой могилы. Царский духовник отец Александр отслужил литию. Императрица поделилась с детьми и приехавшими порознь Вырубовой и близкой своей подругой Лилией Ден белыми цветами из своего букета — их бросали в могилу с землей. Немедленно после этого царская чета отбыла в Царское…
— Может, зря мы с тобой, Фелюшка, старались? — спрашивает Дима. — Покойного, того гляди, в святые великомученики запишут. А нас с тобой анафеме предадут, как Льва Толстого.
— У меня похожее ощущение.
Родственники не перестают за них хлопотать. Результат их усилий — привезенный двадцать третьего декабря Максимовичем высочайший указ: великий князь Дмитрий Павлович немедленно покидает столицу и едет в Персию, на турецкий фронт, под начало генерала Баратова, граф Феликс Сумароков-Эльстон-младший — на постоянное пребывание в имении Ракитное, Грайворонского уезда Курской губернии.
