«В полночь на 3 марта ваш корреспондент, добравшись на дежурном паровозе из Вишеры на ст. Русса, имел возможность встретить царский поезд. Из беседы с окружавшими царя лицами выяснилось следующее. В 3 часа ночи под 10 марта поезд, шедший полным ходом с двумя большими американскими паровозами, прибыл на ст. Вишера, монарх возвращался по телеграмме царицы в Царское Село. Вокруг него не было никого. Были только дряхлый старик граф Фредерикс, комендант царского поезда адмирал Нилов и дворцовый комендант Воейков. Спутники царя много пили, все боялись, что он узнает правду о происходящем в столице. В час ночи возмущенный Цабель заявил Воейкову, что подобная ситуация недопустима, и что если тот не пойдет и не доложит обо всем государю, он сделает это сам. Утомленный царь спал, его разбудили, сообщив: в Петрограде революционеры, студенты и хулиганы взбунтовали молодых солдат и те, отправившись к Государственной Думе, терроризировали депутатов. Родзянко под влиянием Чхеидзе и Керенского им уступил. Город захвачен чернью и взбунтовавшимися солдатами, однако достаточно четырех хороших розг, чтобы их разогнать. С беспорядками, заверил монарха Воейков, можно покончить в два-три дня. Только что получена телеграмма: из Могилева на станцию Дно движется поезд с 700 георгиевскими кавалерами, эти доблестные герои помогут государю беспрепятственно проследовать в Царское Село. «Там вы, ваше величество, станете во главе войск царскосельского гарнизона и двинетесь на Петроград. Взбунтовавшиеся войска вспомнят присягу и сумеют справиться с молодыми солдатами и революционерами!» В этот момент в вагон вошел Цабель. «Вас обманывают, ваше величество! — вскричал. — У меня в руках телеграмма новоявленного коменданта Николаевского вокзала столицы поручика Грекова. Он предписывает задержать ваш поезд на станции Вишера!» Государь вскочил с полки: «Что это? Бунт? Поручик Греков командует Петроградом?!» «Ваше величество, — ответил Цабель, — в Петрограде шестьдесят тысяч войск во главе с офицерами перешли на сторону Временного правительства, то же с московским гарнизоном». «Но почему мне не сказали об этом раньше? — изумился он. — Почему говорят только сейчас, когда все кончено?.. Хорошо, — устало махнул рукой, — если народ потребует, я отрекусь и уеду с семьей в Ливадию, в свой сад. Я люблю цветы». Последний раз ваш корреспондент видел Николая Второго в 4 часа утра на вокзале станции Русса. Царь вышел на площадку вагона землисто-бледный, в солдатской шинели с защитными полковничьими погонами. Папаха была сдвинута на затылок. Он несколько раз провел рукой по лбу и рассеянным взглядом обвел станционные постройки. Рядом, тяжело покачиваясь, стоял совершенно пьяный Нилов, что-то напевал. Постояв недолго, царь вошел обратно в вагон — поезд двинулся в сторону фронта».
— Дожили, мать твою! — швырнул на пол батюшка газету. — Ах вы, сукины дети!
События катились как снежный ком. Что ни неделя — ошеломительная новость. В столице всеобщая забастовка, не работают заводы и фабрики, число бастующих достигло двухсот тысяч. Солдаты отказываются стрелять в манифестантов, поворачивают оружие против полиции и вызванных для пресечения беспорядков казаков. Восстал Балтийский флот, за ним Петроградский военный гарнизон, большая часть города в руках восставших, на улицах и площадях баррикады, с обеих сторон есть убитые и раненые. Создан Временный комитет Государственной Думы во главе с князем Львовым, следом Петроградский городской Совет рабочих и солдатских депутатов, арестовано и препровождено в Петропавловскую крепость бывшее правительство.
И вовсе невообразимое: в своем вагоне в Ставке государь отрекся от престола, передал верховную власть младшему брату Михаилу, тот принять венец отказался. Бывший монарх под арестом, выезд ему за пределы Царского запрещен.
«Не будет меня, не будет империи», — вспомнилось. — «Неужто вещие слова?»
В марте пришли бумаги из прокуратуры: согласно декрету Временного правительства об амнистии политических заключенных он свободен, может ехать, куда пожелает. Собрались наспех, отслужили в день отъезда молебен. Набившиеся в храм окрестные крестьяне утирали глаза: «Отняли у нас царя-батюшку! Как жить теперь будем, барин?»
Поди знай…
В Петрограде творилось немыслимое. Толпы на улицах, флаги и транспаранты, стихийные митинги, по заснеженным улицам несутся переполненные грузовики с солдатами. У дверей хлебных лавок и булочных длинные «хвосты», топчутся на замусоренном снегу перепоясанные крест-накрест платками заводские бабы, инвалиды на костылях — в столице перебои с поставками хлеба. На вокзале, куда прибыл их поезд, на прилегающей площади — хорошо одетые господа и дамы с красными ленточками на отворотах шуб и каракулевых бекешах. Все по виду поборники свободы, ненавистники царизма, пламенные революционеры. Ходят с радостно-умильными физиономиями, братаются со встречными простолюдинами, санными извозчиками — дешевый маскарад! Матушка, завидев на тулупе ждавшего их на привокзальной площади шофера красный бант, произнесла брезгливо:
