— Сними немедленно эту мерзость!
Дом на Мойке стал ненадежным укрытием. Как все казавшееся вчера незыблемым: трон, армия, органы власти, право на собственность. Никто никому не подчинялся, ничьи манифесты, декреты, постановления и приказы не выполнялись — то ли двоевластие, то ли троевластие, то ли дьявол их разберет! Город был наводнен бегущими с фронта дезертирами, беженцами, вышедшими на свободу под видом политзаключенных уголовниками. По ночам лучше не выходить: ограбят, проломят башку.
Первым, кто позвонил им на другое утро, была Матильда Кшесинская.
«Вы уже дома? Свободны? Поздравляю!»
Поведала о собственных горестях. Мыкается с сыном по чужих углам. Собственный ее дворец на Каменноостровском облюбовали разместившиеся на первом этаже солдаты автомобильного гарнизона, второй этаж занял Петроградский совет большевиков с дюжиной подведомственных организаций.
«Конфисковали автомобиль, якобы на время, тащат из гардеробной вещи. Мне горничная моя, оставшаяся в доме, регулярно сообщает. Комиссарша их Коллонтай разгуливает в моем горностаевом пальто, можете представить! Была на приеме у министра юстиции Керенского, просила вмешаться. Он меня любезно принял, выслушал, развел руками. Пояснил, что освободить мой дом в сложившейся обстановке нельзя, так как это повлечет за собой кровопролитие, что еще больше осложнит дело. Подала бумаги в суд, буду судиться с захватчиками!»
Он задумался: то же самое в любую минуту может произойти и с ними! Не мог представить, что кто-то посторонний будет шастать в смазных сапогах по паркету гостиной с голландцами на стенах, доставать из горок венецианское стекло, лакать из него самогон. Валяться на персидских коврах ручной работы, сыпать окурки в вазы архангельского фарфора. «Встану в дверях, — подумал, — буду стрелять! Ни одну мейсенскую чашку, ни одну золотую ложечку, ни одну бутылку из винного подвала не отдам быдлу! Ни одну телегу навоза из конюшни!»
Сидели вечером в матушкином будуаре, думали-гадали: как быть? Повременить, уехать немедленно на Юг?
— Вы только послушайте! — шуршал газетой отец. — Приказ номер один Петросовета. В разгар войны! Солдатам всех родов оружия предписывается сформировать комитеты или советы и избрать на командные должности угодных им офицеров. Военная дисциплина отменяется, честь старшим по званию отдавать не надо. А! Это что, по-вашему, армия? Ее больше нет! И России нет!
Пробовали забыть о мрачной обстановке, развлечься. Приглашали друзей, съездили в Царское, к великому князю Павлу Александровичу, слушали после ужина прелестное пение его дочерей Ирины и Натальи. Приезжал на Мойку старший брат тестя, великий князь Николай Михайлович. Боевой генерал, эрудит, автор исторических трудов, тонкий знаток живописи. Домашние прозвали его в шутку по имени видного деятеля французской революции, принца крови — «Филипп Эгалите». За крайний либерализм, приверженность парламентскому строю, оппозицию к политике двора. Приветствовавший Февральскую революцию, признавший в числе других великих князей Временное правительство, он быстро разочаровался, видя последствия свалившейся на империю свободы.
— Мечтали о заре освобождения, а на поверку разбудили спящего зверя, получили пугачевщину! — говорил с горечью. — Моя бы воля, разогнал к чертовой матери и думских пустомелей, и временщиков-министров, ввел в стране диктатуру. Дождемся: не сегодня-завтра этот картавый адвокат Ульянов-Ленин покончит с двоевластием. У него, в отличие от князя Львова, мышление Робеспьера. По трупам пойдет…
Как в воду глядел: в июле большевики предприняли попытку силой свергнуть правительство. Подробностей никто не знал, на улицах слышалась стрельба, мимо дворца проносились грузовики с вооруженными людьми. По слухам, срочно переброшенные с фронта кадеты пресекли плохо организованное выступление нескольких взбунтовавшихся под воздействием анархистов и большевиков армейских частей, заставили их вернуться в казармы. Ленин и верхушка его партии скрылись, князь Львов ушел в отставку, место его занял эсер Керенский.
— Чего ждать, не понимаю! — произнесла за завтраком матушка. — Давайте, пока не поздно, собирать вещи: в Крыму будет спокойней.
Добились после беготни по бесчисленным кабинетам разрешения на выезд, Бушинский купил за тройную цену билеты на шедший не по расписанию поезд-разболтай. Ехали с мучениями, в вагоне третьего класса. Толпы солдат-дезертиров заполонили купе и коридоры, сидели на крышах, все поголовно пьяные. Чем дальше на Юг, тем больше беженцев. Разных чинов и сословий, с горой чемоданов, плачущими детьми. Сидя в духоте на верхней полке, он прижимал скатанные накануне в рулоны, завернутые в холстину полотна-шедевры из домашней коллекции: рембрандтовских «Мужчину в широкополой шляпе» и «Женщину с веером» и укутанную тряпьем скрипку Страдивари. На всякий случай: поди знай, что будет завтра…
