Выглядел пациент скверно. Вместо уверенного в себе, надменного мужчины в экстравагантном костюме передо мной сидел похудевший и осунувшийся человек, под глазами которого залегли черные круги.
— Доброе утро, — поприветствовал я всех в помещении и закрыл за собой дверь.
— Доброе, — ответила Ниночка, и на ее лице я на секунду заметил выражение не скрываемого облегчения. Скорее всего, утренний гость уже успел порядком утомить мою помощницу.
Федор Борисович же недовольно поджал губы:
— Добрым я бы его не назвал, Василий Михайлович.
— Давно ждете? — уточнил я, и гость покосился на висевшие на стене часы:
— Я прибыл за сорок минут до открытия клиники, — начал он. — Пришлось сидеть в машине. Между прочим, кондиционер в ней сломался. И пришлось открыть окно. Снаружи пели ужасные птицы. Никогда не замечали, что эти твари фальшивят? Или это только мне везет замечать подобное? Мой идеальный слух стал проклятьем. А когда пришла ваша…
Он замялся. Покосился на Ниночку, явно собираясь выдать какую-то колкость в ее адрес, но сдержался и продолжил:
— Помощница, я переместился в приемную.
— Хорошо, — заключил я, проходя к кабинету. — Сейчас я переоденусь и можем начать прием.
— А вы не могли бы принять меня в… обычной одежде? — уточнил мужчина.
Я покачал головой:
— Этика…
— Да бросьте, — перебил меня Федор, и в его голосе я услышал раздражение. — Вы собираетесь лечить мой разум. И душу. А не тело. К чему этот формализм?
— Я…
— Василий Михайлович, дело не терпит промедления, — продолжил гость. — Неужели вы не видите, что я уже на грани? А ваш халат делает все только хуже. Мне от него дурно. Как от этих дурацких птиц. Есть во всем этом что-то фальшивое. Ненастоящее!
Я вздохнул:
— Хорошо, ради вас и вашей повышенной тревожности я сделаю исключение. Надеюсь, вы не станете отмечать, что я грубо нарушил этику? — уточнил я, обращаясь к помощнице. И девушка покачала головой:
— Что вы, мастер Юсупов, — поспешно произнесла она. — Это неотложный случай.
— Спасибо, — улыбнулся я и подмигнул Ниночке. А затем обратился к сидевшему в кресле Федору. — Прошу, пройдемте в мой кабинет.
Гость вскочил на ноги, словно развернувшаяся пружина. Я в очередной раз поразился высокому росту певца. Он же быстрым шагом направился к дверям. Я последовал за ним, едва ли не бегом.
— Чудные дела творятся, Василий Михайлович, — чуть слышно начал Федор, как только я перешагнул кабинет и прикрыл за собой дверь.
— Да вы присядьте, — посоветовал я и указал на пустующее кресло. Гость на несколько секунд застыл, глядя на меня.
— Да, точно, — рассеянно ответил он, подошел к креслу и уселся в него.
— Удобно? — поинтересовался я, и гость рассеянно кивнул. Я же занял место за столом и приготовился слушать:
— Итак, в чем ваша проблема?
Если до этого Федор торопился, то после того, как я предложил ему говорить, замер. Он сидел, смотря на собственные скрещенные пальцы и сосредоточенно молчал. Я же решил не торопить его. Вместо этого вынул из ящика стола ежедневник и пролистал его до чистой страницы.
— Это покажется странным, Василий Михайлович, и вы даже можете решить, что я сошел ума, — негромко начал Федор. — Но мне снятся плохие сны. Из-за них я не высыпаюсь и просыпаюсь не отдохнувшим. А усталым и разбитым. Я уже все перепробовал. Микстуры, травы, заговоры и даже хмельное. Но эффекта это не дает ровным счетом никакого. А от хмеля мне становится дурно. И голос портится.
Он резко замолчал, глядя в одну точку. Пришлось уточнять:
— И что же вам снится?
— Обрывки каких-то вечеринок, гости которых в один миг превращаются в каких-то страшных животных. Или мертвецов. Или призраков.
— Какого рода вечеринки? — осторожно уточнил я. — Маскарады? Костюмированные?
— Обычные, мастер Юсупов, — ответил Федор. — Такие что происходят в городских гостиных. Просто в один момент все резко меняется. И я хочу убежать. Но не могу. А эти твари начинают приближаться ко мне. Медленно, словно понимая, что я никуда не денусь. Кажется, что это происходит вечность. Иногда я пытаюсь спрятаться, но они всегда находят меня. А затем пытают. И я могу поклясться, Василий Михайлович. Я прекрасно чувствую боль, словно это происходит наяву. Но постепенно в этой боли появляется своеобразная… гармония. И так происходит всю ночь. День за днем.
Он замолчал, глядя на меня. А затем добавил:
— Я уже боюсь засыпать, Василий Михайлович. Даже если я могу заставить себя проснуться во время такого сна, то засыпая оказываюсь ровно в той точке, откуда смог сбежать в реальность. И все продолжается.
— Ну, я мог бы сказать, что вас мучают какие-то поступки, за которые вам стыдно, — начал я, но Федор только усмехнулся:
— Бросьте, мастер Юсупов. Мне? Стыдно? Вы сами в это верите?
Аргумент был железным. Потому что я не верил в то, что говорил. Более того, я отчетливо понимал, откуда растут корни этих странных снов. Но рассказывать про бога Гедонизма не хотел.
— Я начал экспериментировать со своим сознанием с подросткового возраста, — продолжил Федор. — И как вы верно выразились на одном из сеансов, к своим годам я не понимаю, что такое хорошо, и что такое плохо.
