Дверь, как всегда, была не заперта и Жур, с высунутым языком крутившийся в квартирной центрифуге, которую он по частям перенес из своего института космической медицины, не заметил Яна, вытащившего из верхней полки справочник по неврологии. В парах журова языка вилось несколько мошек.
Ян, восхищённый сложной орбитой, решил попробовать получить белый билет в Южной Мангазее, наивном краю, где папа работал первым замминистра. Для это надо была сняться с учёта в районном военном комиссариате на Английской набережной. И хотя Яна отчислили зимой, в промежуток между осенним и весенним призывами, два прапорщика-амбала, сверив его паспорт, моментально взяли бывшего студента под белы ручки, так что Яну, которому срочно приспичило позвонить по уличному таксофону, пришлось не только оторваться от правого и левого аггелов, но, кажется, подобно жуку вскрыть обе половины грудной клетки и, оставив у атлантов все свои оболочки, вырваться из свивающегося по обе стороны, истонченного мира во что-то вроде вакуума, где у него началась кессонная болезнь, так что слабоагрегатный Ян, прострачиваемый милицейскими свистками прапоров, побежал туда, где был гуще воздух, в кривоколенные переулки, где слежались за века торгаши и товары, коммуналки и погреба, так что он не только пропитался огородными запахами, но и само его тело стало походить на велок капусты, готовое вести растительную жизнь.
Однако вегетировать в сыром хычовом полуподвале не получилось. Пока Яна не было дома, а Хыч лежал в отключке в камере с фекалиями — у подъезда в безличном числе — заволновались, поклаксонили, поездили по Строченовскому переулку. Подрожали босховские лубки над яновой кроватью. Наконец во входную дверь позвонил участковый. Он уже как-то производил проверку янова, действительного тогда, студенческого билета, сидя на стуле под кирпичом, который Ян повесил вместо люстры. Теперь участковый так долго стучал, ломился, пинал ногами, пока не отлетела половина петель, а дверной замок остался держаться на последнем гвоздочке. Но последний гвоздочек остался, потому что полностью вышибать дверь не положено. Ян понял, что означала такая дверь, когда в сумерки вернулся домой. Почти сразу же в его окно условным стуком постучала заметившая огонёк Черенкова. — К юмейским баранам больше никогда не вернусь! — радостно закричала она с порога. — Виктор Иваныч сделал мне предложение! — Впрочем, её припухшие губы едва заметно дрожали. "Ублажила его, наверно, по-интернатски, набрав в рот водки, чтоб мучитель быстрее кончил и на основную девственность не покушался" — подумал Ян. — Адью, чингизиды в тулупах! — продолжала ёрничать Черенкова. Кровь с медовухой, сахарны уста. Сладка и млеет. Ян посмотрел на полосатый зипунчик, в котором гостья ёжилась, как декабристка. — Васильчикова оставила, — пояснила Черенкова: — в Европу уехала эфиопская гражданка! Хоть и чёрная, а на западном небосклоне она — как солнце, все природные мерки укорачивает. Вот, почитай её письмо. — От письма тянулась зыбкая струйка бикфордовых духов, от которых шевелюра адресата могла воспламениться:
"Амазонетта! Дело в том, что Германия — по инфра-страна. Вроде не так трудно до неё добраться, но это только благодаря сложной системе оптических обманов кажется, что ты рядом, в на ней, на самом деле между тобой и Германией дистанция огромного размера. Германия глубоко внизу, под тобой, в неимоверной глубине. Сила притяжения здесь, как на Сатурне, а немцы — многотонные существа из жидкого металла. Но стоит такому немцу сжать тебя в объятиях, как он утянет тебя на дно, где воздух, как пиво, и ты очутишься вверх тормашками — лёгкой попой, как поплавком, всплывёшь вверх, а твоя голова, более тяжелая, опустится вниз. Там она увидит борхесовский инсектариум — настоящих эмигрантов, скукоженных придонной силой тяжести в невообразимых жучков и червячков приземлённо мыкающихся и что-то нечленораздельно, будто ломит кости, помыкивающих. В Германии была одна область разреженного давления, окольцованная труднопроницаемой стеной в один город и даже, может быть, сохранившаяся лишь в пределах одной возвышенности — валгаллиной лысой, крестовой горы. На горе жили вверхтормашечные клоуны и клоунессы вроде тебя, взмывали воздушными шарами в небо над Регесбургом. Но постепенно их сносило в страну багровых туч или район красных фонарей Мюнхена, с причудливой, ошеломившей русских писателей, живностью. В этом месте утягивает в ещё большую глубину, где обретаются бывшие возлюбленные, ставшие воронками в иные миры. Похожие на громадные плотоядные цветы без листьев и стеблей."
Черенкова посмотрелась в зеркало. На её веки уже прыгнули тени — с московского, с вечным фонарным румянцем, ландшафта, где рыскали бухгалтерские мерки жениха со столичной пропиской. Лицемерие узило лоб и щёки Черенковой волчий расчёт — поджарые бёдра и бока.
