— В тулупном духе мои внутренности уже перепрели, — она распахнула зековский тулупчик, в котором недавно, со своим пиитом, ездила на переделкинскую дачу. Вчетвером, вместе с тремя поэтическими поповнами, когда мимо насыпи шёл скорый, они поворачивались и, вначале приспустив кое-что, вспархивали короткими юбками. Затем девицы, дрожа от холода и гогоча, бежали на дачную веранду, где ждал их пиит, и занимались столоверчением. Зимние бабочки некоторое время летели за поездом, в его окнах мелькали блики, подобные незагорелым духам, с перекошенными, на рожках, глазами.
— Жажду московской духовности! — бурлила юмейская блудная дочь, пока Ян, как пограничник, не принял её на грудь, орденское гнездовье стойких духом родимых недр. "Я вылюбила тебя себе". Это сразу же учуял очнувшийся хыч, обойдённый домохозяин с богатым опытом.
— Я не хочу, чтобы здесь была явочная квартира! — диссидентски заорал осмелевший хыч в замочную скважину. — Чтобы московская духовность проблемы по зековскому ведомству напрямую решала! Минуя нас, гнилых интеллигентов!
Так как только яновы, египетской выделки фибры ещё подстанывали елеуловимым московским вздохам прекрасного далёка (пленённой Западом Азеб), до обычных москвичей доходил только трубный глас или «Маяк», поэтому Лубянское ведомство, жадное до стонов, решило обойтись без перепева гнилой интеллигенции и обложило Яна неуступчивыми потрохами преданной ему лазутчицы, что и вызвало диссидентскую реакцию сублимировавшего за стенкой квартирохозяина, да к тому же недовольного вышибленной ментом дверью.
Думаете, Ян лишился дома? Ничуть. Дом — это место, где стены целуют тебя, будто шершавые губы любимой, пока ты не станешь на них чем-то вроде ещё одного слоя штукатурки, сохраняя свои известковые фибры для новых поколений. Если эти фибры будут продолжать что-то улавливать, тебя будут считать фреской. Если же хозяин — труп за стенкой, то присохнешь сиротским слоем обоев, который заменит следующий брезгливый арендатор. Поэтому уютная Черенкова без труда содрала Яна с насиженного места, а когда хыч выставил её за дверь и она принялась помадить губы, то Ян был сщёлкнут с них, как кожаная корочка, в замусоренное Замоскворечье арендатором закоулков, помоек и придорожных камней. Всяческие рытвины и кирпичные царапины стали укоренять его нервы, как будто вырванные из этих рытвин да царапин. Столько забытых бесхозных мертвецов распускали янову объеденную нервную систему в свои жаждущие груди, что она истончилась, Ян стал понимать птичий язык и чах, как сумрачный цветок, из которого земля стала забирать соки назад, — пока его не накрыла живительная капля — рюриковичева слеза, павшая когда-то многопудовой тяжестью царя-колокола на Ивановскую площадь.
Ивановские соборы походили на заварочные чайники. Зеваки мечтали налезть на них фигурными грелками, волн хранителей культуры? Соборы ещё звенели и к концу рабочего дня хранителей начинало корчить, они ходили по Ивановской площади как по Лубянской. От царь-колокола отломился кусок, образовав небольшой лаз в медном боку, куда Ян, отодвинув фанерную заслонку, залезал холодной ночи в надежде, что искусствоведы в лубянских корчах наденут грелку и на колокол.
Когда Ян ночевал в этой слёзной обители, вокруг раздавался вой кремлёвского некрополя, оголодавшего беспамята. Скупые слёзы лишают воспоминания, связанные пуповиной с какой- нибудь возвышенной чкаловкой, невыносимой тяжести. Любая девушка, попавшая в память — лубянская секретарша (Икса). Заполняет её питательным даже для кремлёвского некрополя содержанием. Составляет протоколы совместных с небожителем чкаловских полётов. Воздужных мытарств заоблачных тавров. С последствиями, ложащимися на нижестоящие до Абакана головы подведомственными ватными ушанками. Несмотря на ушанки, Рюрикович ронял свои слёзы не сразу на землю, но — на человечную высоту, туда, где умильно ждут ангельских слёз — росою колоколов. Горькая медь поглощала тяжёлый гривку с тусклых воспоминаний небожителя. Слегка сумбурно они возносились с высоких колоколен назад, малиновым звоном в рассеянное московское небо.
Ивановский колокол — в древности закопченная ангельская слеза, всплеснувшая вокруг себя старинные Кремлёвские соборы. Обеспокоенная нежить Ивановской площади сумела бусурманским пожаром сбросить колокол с великой колокольни. Но он такой громадный, что ещё дрожит с того времени, играя на самых мёртвых нервах. На ночлежке Яну казалось, что он на станции метро Маяковского, внедрившего небо с поющими парашютистами промеж клацанья костей археологического слоя Ивана Великого.
Полно, товарищ. Подай-ка мне руку. Что? Крепко чересчур за стебелек схватился? Скажи хоть здравствуй. И выплюнь эти корни. Ведь рот твой не горшок цветочный. Не можешь? Земляною брагой ты наполнен до предела и кайф словил? Что ж. Попробуй эту жидкость (Ян писает).
Однако штатские искусствоведы — сами задержавшийся на земле отголосок чьих-то воспоминаний, вскоре расслышали инородную примесь к медному боку камертона и Яну пришлось покинуть территорию Кремля.
