Ян вышел из-под колокола, как из-под батискафа. Под куполом колокола содержалась атмосфера седьмого неба. Пронизанные ею яновы косточки бесплотно фехтовали с низменным клацанием, отпугивали низменное окружение, как органные трубки. На Манежной площади за кремлёвской оградой на них полился из райского, босхового будущего сталинский расплав им. Ццеретели, Яну, грешному и одинокому, стало нехватать воздуха и аз из глубины воззвах: «Москва — Амстердам пяти морей! Порт сталинского расплава! В портовом городе, как в Амстердаме, существа с кромешного дна помещаются в сияющих аквариумах, как в хитиновых панцирях. А где треснет хитиновый панцирь какой-нибудь девочки с кромешной подноготной? Если расплав поцелуев на моём диване- Амстердаме был ей как гусю вода?
В сухопутной босховой деревушке под Амстердамом!
Или на жарком седьмом небе — будто в горнем рак свистнет! Весь архив подноготный, так проявится, что некрасного места на девочке не останется».
Итак, на Манежной площади в сталинском расплаве было сжато яново сердце-архивариус подноготный и по закону Архимеда было выдавлено прочь, мимо аквариумных, амстердамских огоньков ресторана «Седьмое небо» в гостинице «Москва», прочь из центра, в скользкую слякоть, к Плешке, трём вокзалам, где без паспорта (остался в военкомате), с терпимой доплатой, можно было купить место в юмейском вагоне прямо у проводников.
Ян всё-таки поставил себе на лбу два синяка в гармошке меж вагонами. Он хотел было сломать себе ключицу бутылкой из под кефира, но это не удалось и Ян ограничился шишкой. Бывший студент сидел рядом с чайным титаном и читал повесть писателя-деревенщика из библиотеки МПС, одолженную ему сердобольной проводницей Лилечкой. Герой "Явления великана" — реинкарнация известного писателя Антона Павловича — альбатросом (демоном беды) витал вокруг полностью тёмной Земли, пока не заметил на ней светлое пятно. Вначале ему казалось, что это пятно размером с одну шестую часть суши, но, подлетая ближе, он видит, что это светлый, как Ярила, блин на голове-луковке девочки-подростка, укравшей его у обитателей окружающей тьмы. В своё время они высосали кровь у отца девочки, комбрига Гражданской войны, и теперь желали опустошить и её. Антон Павлович крутнув по орбите и забрав пару снимков Хемингуэя на Кубе, приземляется в городке, в котором выросшая девочка работает редакторшей в облиздательстве, но так как он возалкал её с потрохами, то и воплотиться ему приходится в виде людоеда-огра, великана, обычно способного то увеличиваться, то уменьшаться. Городок (похожий на Юмею) населяют, в основном, опорожненные оболочки людей, наполненные сокодуем и коломазью. Там есть и три упыря — кавказец, директор издательства, в холеных, как на покойнике, костюмах, главный редактор, выходец из местечка, в конторе-лакейской, подсвечиваемой рудиментами довоенного витража, и номенклатурный хохол, который, обрюхатив 16-летнюю сироту из ссыльных, обитал с нею в построенном пленными немцами готическом особняке. Сюжет повествовал о борьбе двух пород нежитей — трёх упырей и великана-людоеда, за лакомый кусочек — сохранившую свою человеческую природу дочь комбрига в замогильном антураже областного центра между улицей космиста Гагарина, где в темном пенале с 24 свечами камлал ужавшийся великан, и улицей висельницы Перовской, где хохол мучал юную жену, ставшую советской мазохисткой. Уф! Ян забивался в укромное место, на багажную полку под потолком купе, пыльная полка потрескивала, скрипели тормоза в глухом тупике напротив арестантского вагона с решётчатой прорехой, поезд окукливался, чтобы на следующее, четвёртое утро, омытым дождём, появиться в свежем городе. После трёх дней и четырёх ночей пути Ян, согнувшись, сошёл на Южной Мангазее-Пассажирской, обдаваемой прелыми запахами с соседнего зелёного базара. Резкая боль в животе будто продолжала воздушный, в приглушённых утренних тонах, излом окружавшего город хребта.
Раненый город.
Похожий на неудачно прыгнувшего ирбиса, замершего над горным потоком, с копями в отвесных стенах, так что даже кровяные тельца кристаллизовались, острыми гранями встраиваясь в скалистый зигзаг с окаменелыми саблезубыми предками, вновь янтарными от пронизывавшего их света.
Постоянное напряжение над пропастью вытравляет кошачьи душевные уголки, выветривается всё не окостенелое. В образовавшихся выбоинах заводятся, как паучки, огни троглодитов. Пока однажды особо сильно не заноют тектонические плиты, сладкий дождь промоет замшелые поры, а ветерок принесёт таких пьяных мошек, что напрягутся железные жилы, посыпятся лишайные мазанки и хрущёбки и прыгнет юмейский ирбис, разваливаясь на лету в щебень, высвобождающий гибкую, отныне неуловимую, тень.
Останутся лишь куранты предгорий, прилепленные к скалам еловые многоэтажки с терновыми в сейсмических морщинках, старушками на балконных лапах.
