Женщина — вакуоль. В неё можно проникнуть в любом месте, хоть уколов пальчик. Затем она выдыхает споры, по грибнице. — Охальные байки на соседней койке в яновой палате травил шишок озабоченный, старый ссыльный писака, Скалдин, прикреплённый к Четвёртому управлению с подачи Дмитрия Патрикеевича, по фальшивой карточке персонального пенсионера республиканского значения. — Я — каинит, — говорил якобы бывший главинженер каспийской нефтефабрики: — Свеча горящее сало, животное жертвоприношение Авеля, электричество же, как сожжённая нефть — древлерастительная жертва Каина. — Скалдинские слова на резиночках напоминали Яну эфиопские афоризмы Азеб. "Сырьевой придаток женщины" говорил он об инсультнике на третьей койке в их палате: — "Прикованная Андромеда" — про ночную няньку. Впрочем, памперс на простате был предохранителем полёта мысли — кукушки в ходиках — ку-ку и назад. Сырьевым придатком мысли, прикованной Андромеды.
Ночью же Ян видел сны, которые мог бы видеть лемовский Солярис, если бы вместо бурлений, волнений и прочего расплавленного балета свои океанические размышления воплотил бы в яновой голове. Дело в том, что Ян был — не человек. Он был — неандерталец, чьи нейронные цепочки замыкаются совершенно по-другому. Формируя, в отличие от обычных расплывов «расширенного сознания»» жёсткие, неведомые структуры. Такие представители иного, параллельного кроманьонскому, разума затерялись среди недоевшего их человечества в виде олимпийских богов и Йеху. Сконструированный методом ицзина полуЗевс-полуТантал наблюдал за мерцанием человеческих смертей-рождений как за вспышками ноток в барочной музыке. Причём как снаружи, в городской массе фасуемых по омнибусам бюргеров, так и сам он для себя кинотеатр — его бессмертная, зевсова половина служит пламенным проектором для кадров-однодневок, порхающих по химерическим временам. Сознание Яна постоянно химеризовалось — становилось полусобачьим-полумальчишечьим, полушария мозга превращались во вкушающих друг друга рыб, на один позвоночник нарастали два торса и пр., и жил он в столь же мучительном окружении — в квартире, вывернутой наизнанку, с кранами и лампочками наружу в городе-химере — сиамской Юмее. Всё это для того, думал Ян о своих снах, чтобы показать необходимость замены человеком своего плотского «фюзиса», не обеспечивающего выход в трансцендентность — на «ксиронический», кремниевый, покрытый шипами и лезвиями. Которому, кроме того, не страшна служба в советской армии, где зубными щётками подметают казармы.
Днём же Ян старался не слушать скалдинский бубнёж: — "зачем мужчине соски? Мужское молоко — слабый раствор натуральных опиатов, вызывающий женские иллюзии. Когда у мужчины откроется третий глаз, женщина начнёт видеть попой".
У больного всё внутри: Азия — печень, Африка — сердце, Европа — мочевой пузырь… Глобус всё меньше, пока не зашуршит крыльями кожа, оставляя в даль суетливое яйцо..
Отвернувшись на другой бок от Скалдина, Ян читал попеременно две книги, взятые из дома и тщательно скрываемые под матрацем — учебник невропатологии и учение Вильгельма Мастера — изгнанного Адама. Сын купца в «Империи германской нации» мог лишь перемещать вещи, окуная их в йоахимову долину, Йоахим-таль. Блеск йоахимталеров напоминал о райских реках. Их место в Германии заняли долины смертной тени. Во время заката средневековой антисанитарии они длинны, на каждой странице романа туда кто-то уходит. Вильгельм-Мастер, мечтая о рае, создаёт раёк — место, где показываются мёртвые. Вначале это куклы, повторяющие траектории Саула и Давида, затем он сам — повапленный Гамлет, пока наконец, честные разбойники не опрокидывают балаганные куртины. В Италии же, стране чело веко богов, сошедшей с ума маркизе удалось воскрешение. Бродя по берегу озера, поглотившего её дочь от инцеста, Миньону, маркиза собирает детский скелет. Мать искусными кружевами и ленточками придаёт рыбьим и птичьим косточкам форму, и Миньона возрождается как чистый гений. Ее воплощает целая страна, Италия цветущих кущ. Вместе с отцом-арфистом девочка-мечта направляется навстречу Мастеру, жаждущему преображения. Дивными песнями, соблазнившими Бетховена, она умоляет Вильгельма отправиться туда вместе с ней. Но Мастер прельщён вольными каменщиками, строящими шлюзы на йоахимовых долинах. Поэтому Миньона сама вытанцовывает перед ним райский край Лимонию. Эфиры цитрусовых масел и кипарисовых смол мумифицируют танцовщицу. Миньону помещают в мавзолей, где Вильгельм-Мастер лицезреет отчуждённую от неё красоту. Женщина — сырьевой придаток поэта. Со страны Лимонии, воплощённой в забальзамированное тело Миньоны, начались «годы странствий» Вильгельма.
Ян очень не хотел, чтобы начались годы его странствий по Гиндукушу. Он не хотел носить солдатский вещмешок и автомат.
"— У тебя неразвиты колени! — услышала Дюймовочка наутро. — "Никогда — акриде — не — стать — шпанской — мушкой!" — думала новобрачная".
