— Возможно, всё началось ещё тогда, когда мой отец привёл в дом южанку против воли нашего деда. А может, это случилось потому, что мы росли в семье, где север всегда боролся с югом. Идеалы матери противостояли принципам отца, а мы, дети, были всё время на передовой этой постоянной войны. Я — на стороне матери, Валентино — отца, а Ромина — где-то посередине, пытаясь примирить нас всех. И чем дальше, тем сильнее в нашей семье становился этот раскол. Возможно, в этом виноват дед, который поддерживал позицию Бартоло, разделив владения клана, и отдав лучшие земли по ту сторону хребта нашему дяде. К старости дед совсем сошёл с ума, и сжёг замок, чтобы тот не достался нам, детям южанки. Когда дед умер, Бартоло взялся за нашего отца, и со временем втянул его в сопротивление. А с ним и нашего брата Валентино. Но я никогда не верил в сопротивление. Куда нам противостоять югу с его армией и оружием? Но отец всё больше погружался в иллюзию насчёт свободной Трамантии, и вскоре мы с ним совсем перестали ладить. Назло ему я решил пойти на военную службу. Поступил в военную академию в Ровердо, считая, что я самый настоящий южанин. Я был молод, глуп, заносчив, амбициозен и упрям. Я желал доказать отцу, что имею право на собственное мнение и жизнь такую, какую хочу. А мать меня поддержала. И вот в Ровердо, на одном из балов, которые мы, будущие офицеры, исправно посещали, я и встретил Анжелику.
Он смотрел на озеро и молчал некоторое время, а Габриэль едва дышала, боясь спугнуть эту, такую необычную для Форстера, откровенность.
— Я влюбился. Сильно. Без памяти. Увы, юношеская любовь бессмысленна и беспощадна, — он усмехнулся, — а вот Анжелика меня не любила. Считала меня дикарём. Но я добивался её с упрямством настоящего горца. Вы же знаете, упрямства мне не занимать, — он посмотрел на Габриэль искоса, всё с той же усмешкой, и она смутилась, — я нанимал музыкантов — играть под её окнами, посещал все балы, на которых она бывала, посылал цветы… А она презирала гроу, считая мои знаки внимания дикостью. И любила другого. Только он был беден, а я наследовал рудники отца. И вот однажды я встретил её на улице, помню, как ветер сорвал шляпку с её головы и уронил в грязь… В тот же день я купил всё, что нашлось в шляпном магазине и отправил ей — дюжину шляпок или, может быть, две…
Форстер замолчал, а потом повернулся к Габриэль, и глядя на неё в упор, спросил с прищуром:
— Вы всё ещё хотите знать, что было дальше? Или и так уже догадались?
— Да, — ответила она тихо. — Хочу знать.
— Мы поженились. Вопреки воле моего отца и здравому смыслу. Я привёз её в Волхард, где у нас родилась дочь. Но Анжелика так и не полюбила ни меня, ни это место. Вернее, она его ненавидела. Ненавидела здесь всё: горы, моих родных, климат, людей, наши обычаи… Единственное, что она любила — тратить деньги. Меня отправили в Бурдас, а она осталась здесь. А потом сюда в гарнизон перевели её возлюбленного…
Форстер снова отвернулся к озеру.
— Их вместе застал мой отец и пообещал всё рассказать мне. Но Анжелика сделала упреждающий ход. Она рассказала о подготовке к восстанию своему любовнику. Она умная женщина, и умела слушать, а Бартоло и мой отец слишком много болтали. А дальше, думаю, вы и так знаете.
— Я видела портреты в заброшенном крыле, — тихо произнесла Габриэль. — И я… я думала… что вы убили её. Я слышала историю, что вас разжаловали из-за дуэли… и что дуэль эта была из-за женщины…
— Правда? — усмехнулся Форстер криво. — Вы недалеки от истины, Элья. Я бы и убил её. Поверьте, я очень хотел этого, но Ромина спрятала её в стогу. А потом помогла бежать ей в Ровердо. Ромина, конечно, права — за убийство южанки меня, как сына бунтовщика, повесили бы даже без суда. Но тогда я не очень понимал, что делаю — ломал мебель, поджёг её комнату и едва не спалил весь дом… Анжелика ведь не рассчитывала, что я обо этом узнаю… Но я узнал. Она не учла одного — у её любовника был длинный язык и любовь к выпивке. В итоге я выяснил, по чьему доносу схватили моего отца и брата. И я его застрелил. Нет, это, конечно, была дуэль, но я знал, что убью его. У него не было шансов — я очень метко стреляю, и умереть тогда я совсем не боялся…
Форстер вздохнул, глядя на пики Сорелле залитые розовым светом заходящего солнца, и добавил, как-то спокойно, почти безразлично:
— Меня бы тоже за это повесили, но мать отдала всё, что у нас было, нужным людям за моё спасение. Дело замяли, списав всё на дуэль ревности, так что меня просто разжаловали, я написал рапорт и просто ушёл… И тем самым развязал Анжелике руки. Она не простила мне убийства своего любовника. Вы, наверное, не знаете, но мать капитана Корнелли — урождённая Монтанелли. Энцо и Анжелика — кузены. Их план был прост — довершить начатое Анжеликой, доказать моё участие в восстании или спровоцировать моё нападение на кого-то из королевских офицеров. Корнелли — мастер в этом деле. А затем убрать меня, и с лёгкостью прибрать Волхард к рукам… Вот почему я аннулировал этот брак. Хотя убить её, наверное, было бы правильнее.
