Они стояли и молчали, окутанные тёплыми сумерками. И то, что творилось у Габриэль на душе, было полной противоположностью умиротворению летнего вечера. Форстер говорил обо всём этом как-то обыденно и отстранённо, словно это случилось не с ним, а с кем-то другим, будто всё давно уже перегорело и покрылось пеплом, а, возможно, так и было. Но для Габриэль всё это стало настоящим потрясением, но, в то же время и расставило всё по местам. Солнце уже почти закатилось за гору, оставив после себя лишь алую полосу, словно рану на сером небосклоне…
— А ваша дочь… что с ней? — спросила Габриэль, прервав их молчание.
— Альбертина живёт в столице. Учится в пансионате, — ответил Форстер, — помните нашу встречу в Алерте? Когда вы так упрямо не хотели садиться в мою коляску?
Он повернулся, и на губах у него появилась странная лукавая улыбка.
— Помните ту шляпку, за которую вы отчитали меня в экипаже? И те коробки с платьями, и конфеты, что вы видели — я вёз это ей.
— Я же… я не знала…
Она пробормотала это, чувствуя, как снова заливается краской, и радуясь тому, что в сумерках это не бросается в глаза.
— Ну разумеется!
— А вы промолчали!
— Вы меня ненавидели, что я должен был сказать?
— Почему вы спорили на меня с синьором Грассо? — спросила она внезапно, пытливо вглядываясь в его лицо.
— Вы понравились мне, Габриэль. Вы очаровали меня в самый первый миг, едва я вас увидел. Но вы стояли там, на той свадьбе, и смотрели на меня как на пустое место, — ответил Форстер с улыбкой, — а я не хотел быть для вас пустым местом. Я хотел, чтобы вы меня заметили.
— И поэтому вы так настойчиво и неприлично разглядывали меня? — растерянно усмехнулась она и развела руками. — Но… так значит «дюжина шляпок»… милость божья! Значит… Вы говорили это буквально… имея ввиду… Пречистая Дева! Мессир Форстер, да вы просто… Вы просто самый настоящий…
…дикарь! — добавила она и закусила губу, пытаясь не рассмеяться. — Как же глупо вы себя вели!
— Простите меня, Элья! За тот спор, за обман, за всё! — вдруг произнёс он, делая шаг ей навстречу и накрывая ладонью её руку, лежащую на перилах.
— Извините… уже темно, и я… я обещала Натану…
Она оттолкнулась от перил, поспешно выдёргивая руку, и не глядя на него, направилась быстрым шагом к дому, всеми силами сдерживая непроизвольную улыбку.
— Элья! Погодите! Я провожу вас…
— Нет! Нет! Мессир Форстер, не надо! Прошу вас, не провожайте!
Габриэль шла не чувствуя ног, почти бежала, не видя ничего вокруг. И взлетела по лестнице так, будто за спиной у неё были крылья, не обращая внимания на слуг, не слыша, что сказал Натан, и упав на кровать, зарылась лицом в подушку.
И не могла понять, почему же она так безумно и безоглядно счастлива в этот миг.
В тот вечер она больше не видела мессира Форстера. А утром в её комнате появились цветы, на столе в вазе. Какие-то совершенно необыкновенные, каких здесь в Волхарде ей видеть не приходилось. И пахли они тоже необыкновенно, так, что от их запаха кружилась голова. Наверное, их принесла Джида, или Кармэла, пока она спала, но Габриэль не стала спрашивать от кого они — она и так знала. Ей хотелось поблагодарить за них Форстера, но его дома не оказалось. Как сказал Натан, он уехал на охоту с синьором Грассо.
После недавних событий Волхард будто вымер.
Ромина перевернула дом вверх дном, и не только дом. Габриэль видела, как весь подлесок вокруг развалин замка вырубили, и выкосили траву по всей усадьбе, и теперь руины стояли голые, сиротливо глядя на Главный дом тёмными провалами окон. Внутри развалин, разумеется, тоже не осталось ничего. А сестра Форстера допросила слуг с таким пристрастием, какого нельзя было ожидать даже от королевских судей. Так что в доме стало тихо, слуги не бродили без дела, и уж точно старались не попадаться хозяевам на глаза. А на Габриэль все смотрели с опаской и недоверием, но при этом были очень вежливы.
И лишь одна Ханна, встретив Габриэль, на приветствие ответила в своей обычной манере:
— Поторопились бы вы с отъездом. Нечто не видите, к чему всё идёт?
И Габриэль в этот раз не выдержала и спросила резко:
