А потом вспомнила, как Бруно пытался остановить её взбесившуюся лошадь, как порвал записку от капитана Корнелли… Всё теперь вставало на свои места. Теперь ей понятно было его такое странное поведение, и то, что он не набросился на кладбище на Бёрда — они же родственники. И в каком-то смысле он, конечно, её охранял, но… милость божья! Она же ходила тут по комнате в одной ночной сорочке! И если он мог это видеть…
— О нет! — она почти простонала, закрыв лицо руками.
И желание пойти и влепить Форстеру пощёчину, а лучше — две или три, и сказать ему всё, вот всё-всё, что она о нём думает, делалось почти непреодолимым.
Она заперла комнату изнутри, порывисто вырвала шпильки из причёски, швырнула их на столик, тряхнув волосами, чтобы они рассыпались по плечам, и яростно стянула платье, едва не отрывая пуговицы и ленты.
Она-то думала, что они теперь честны друг с другом, и что Форстер будет говорить ей правду! Вот она — правда! О, Пречистая Дева! А о чём ещё он умолчал?
Но постепенно ярость утихала, Габриэль подошла к окну, присела на подоконник, и сидела там долго, глядя на то, как ветер клонит деревья — тёмные громады в призрачном лунном свете казались зловещими.
А, может, он просто так подшутил над ней? Он же постоянно над ней подтрунивает! А она тут же взорвалась! Может, это всё неправда? Скорее всего, неправда… Как такое может быть правдой? Это же просто легенды! А Бруно всего лишь пёс. Просто умный пёс.
И ей отчаянно хотелось, чтобы так и было. Потому что, вернувшись к мысли о том, что послезавтра им предстоит уезжать, она почувствовала глухое отчаянье. И не понимала, как же можно одновременно так хотеть уехать, и остаться, и так ненавидеть, и думать постоянно об одном и том же…
Ветер усиливался, трепал кусты жимолости вдоль дома, и услышав, как где-то отчаянно хлопает ставня, Габриэль вспомнила, что в своих метаниях совсем забыла закрыть двери и окна в оранжерее.
Она схватила платье, но подумав, бросила его обратно на кресло. Надевать слишком долго, а дом уже спит, и ей всё равно никто не встретится. И набросив поверх тонкой батистовой сорочки шёлковый халат, она взяла фонарь и осторожно вышла в коридор.
Дом и в самом деле уже спал, лишь небольшой светильник горел в холле прямо над лестницей. А значит ничего предосудительного, если она пройдёт в таком неподобающем виде, тем более, что в заброшенном крыле дома всё равно никого нет.
В прошлый раз её сопровождал Бруно, и было не страшно, а сейчас ей вдруг стало как-то не по себе от мысли, что она бродит тут одна. Но мысленно обругав себя за малодушие, Габриэль пошла осторожно, бесшумно ступая на носочках по каменному полу.
Она быстро добралась до оранжереи, благо луна сегодня была необычайно яркая — как раз полнолуние, так что фонарь ей понадобился только на лестнице. Ветер трепал деревья и здесь, слышно было, как тревожно поскрипывает старый вяз и хлопает деревянная дверь, ведущая из розария в парк. Ветер нагнал тучи, и внезапно луна скрылась, на какое-то время погрузив всё вокруг в темноту, и Габриэль снова стало страшно. Она торопливо направилась к двери, но внезапно остановилась, услышав доносившиеся из парка обрывки фраз.
— Ты погубишь наш дом! — донёсся голос Форстера.
— Этот дом погиб ещё тогда, когда твой отец привёл сюда южанку! — ответил кто-то. — И тебе следовало бы помнить о своих корнях, и о том, по чьей вине погибли твой отец и брат! А теперь ты притащил её сюда? Это она нас предала…
— Она нас не предавала.
— Я видел её! Видел сам, как она говорила с этим клятым капитаном! Я следил за ней всё это время. А ты слеп, племянничек!
Она узнала второй голос — это был Бёрд, тот самый дядя-мятежник, которого она встретила на кладбище.
— …они все будут пьяны, да ещё фейерверк — очень кстати. Да неужели ты не хочешь отомстить за смерть твоего отца и брата? Ведь это он виновен во всём, он хотел заполучить Волхард…
Снова хлопнула дверь, и Габриэль замерла, боясь пошевелиться.
— … ты не посмеешь! — голос Форстера.
— Правда? Ещё как посмею! А ведь я не так много прошу.
— Это чистое безумие, и вас всех убьют!
Габриэль понимала, что Бёрд говорит о ней, и что-то просит у Форстера, но не могла понять что: слишком обрывочны были фразы, да и сердце у неё колотилось как сумасшедшее, оглушая и не давая сосредоточиться.
