— Ах вот как! — глаза Форстера снова вспыхнули, словно луч света упал на сапфировые грани. — Значит… вы не считаете меня старым? И значит вы, синьорина Миранди, слово в слово запомнили мою… страстную речь в вашем саду?
— Как вы там сказали? «Я не забываю ничего, что связано с вами, синьорина Миранди». Так вот, я тоже ничего не забываю, мессир Форстер! — парировала она, изо всех сил стараясь выдержать его взгляд.
— Ничего, что связано со мной? — спросил тихо и мягко, голосом, от которого по телу прошла дрожь, и Габриэль показалось, что от смущения у неё пылают даже кончики пальцев.
— Вы много о себе воображаете, мессир Форстер!
— Возможно… Хм, как оказывается много у нас общего, вы не находите, синьорина Миранди? Упрямство… простите, целеустремлённость, хорошая память… любовь к розам, — он снова понизил голос.
— Кажется… нам пора, — Габриэль тронула лошадь, и развернула её, уходя от его обжигающего взгляда.
Но понукая Виру и взбираясь вверх по склону, она вдруг подумала, что, как ни странно, ей это нравится — вот так его дразнить. Видеть, как вспыхивают его глаза, как её слова, будто стрелы, достигают цели. Не так уж много людей встречалось её в жизни, с кем беседа была бы похожа на смесь восточных приправ: острая, жгучая, пряная и захватывающая дух. И именно то, что они всё время говорят на грани приличий, придаёт этим беседам такую будоражащую остроту.
Вспоминая их разговоры в Кастиере и Алерте, она, внезапно, поняла свою главную ошибку — всё это время они сражались на её территории: под сомнение ставились её принципы, её выбор, и она всё время защищалась.
А вот сегодня, когда она впервые поставила под сомнение выбор Форстера, её вдруг затопило чувство удовлетворения от того, что они поменялись ролями. Ей понравилось то, что он защищался. И захотелось узнать — что же он прячет под маской напускного безразличия? И хотя играть с ним было опасно, но именно эта опасность щекотала ноздри, заставляла сердце биться быстрее, и хотелось снова пройти по краю этой пропасти, сказав ему что-нибудь дерзкое.
Она оглянулась и добавила с усмешкой:
— Нам нужно торопиться. Овцы сами себя не посчитают, мессир Форстер!
Её утренний страх куда-то ушёл, и ей внезапно захотелось рассмеяться.
Обедать с горцами Габриэль поначалу было неловко. Ей казалось, что она мешает всем, что они молчат, бросая косые взгляды, именно потому, что она здесь. А особенно её присутствие раздражало Ханну. И она не могла понять, почему помощница Форстера, чей авторитет здесь и так неоспорим, старается всеми силами продемонстрировать, что она здесь главная? И подчеркнуть, как мало от их гостьи проку, и вообще, что она — одна сплошная помеха. От такого отношения Габриэль кусок не шёл в горло. Она съела совсем немного, и поблагодарив, встала и пошла разглядывать округу. А Бруно тут же увязался за ней.
Она подошла к краю обрыва, и стала смотреть вниз на отвесные склоны Трезубца. В этом месте трава оказалась уже не такой высокой, а стад было в разы больше. На её вопрос Форстер объяснил, что слишком сочная трава в долинах рек не слишком подходит овцам, да и там гораздо теплее, поэтому летом все стада поднимаются как можно выше в горы, почти к границе снегов.
Вообще за эту короткую поездку она узнала так много нового о разведении овец и жизни в Волхарде, что даже диву давалась, как это всё уместилось у неё в голове.
— Скажите, а почему овцы? — спросила она, когда закончив обед, Форстер подошёл и стал рядом.
— В каком смысле «почему»?
— Вы говорили, что раньше вам принадлежали рудники, — пояснила Габриэль, — так почему вы их вдруг забросили и занялись овцами?
Форстер некоторое время молчал. Стоял, скрестив руки на груди, а потом ответил, негромко и как-то устало:
