От усталости и впечатлений в ней настолько притупилась осторожность и вообще все чувства, что когда она слезала с лошади, то даже не сопротивлялась тому, что Форстер помогал ей как-то очень уж настойчиво. А если бы не помогал, то, наверное, она бы упала, так у неё подгибались колени. Но он поймал её за талию обеими руками, почти приподнял, и аккуратно опустил на землю, прижав к себе. И в этот момент, в сумерках подъездной аллеи, она почувствовала спиной тепло его тела, и тихий насмешливый голос прямо над ухом произнёс:
— Да ты же сейчас упадёшь, маленькая упрямица! Погоди, Элья, не шевелись, — и затем рука Форстера неторопливо отцепила её длинный локон от замка седельной сумки, и пальцы мимолётно коснулись щеки, как будто бы случайно.
Но возмутиться этой неподобающей близости у неё просто не было сил. А когда они вошли в холл, Форстер поймал её руку, и церемонно поцеловав, произнёс:
— Доброй ночи, синьорина Миранди! Надеюсь, я не сильно утомил вас этой поездкой? Спасибо за прекрасный день.
Она пробормотала вежливый ответ, не в состоянии ответить на его насмешку. Держась за перила, кое-как поднялась по лестнице, и едва передвигая ноги, добралась до комнаты.
Кажется, она никогда в жизни так не уставала. Кармэла охала вокруг, распекая её на все лады, а она вообще не чувствовала ног. И хотя Вира и была смирной лошадью, но путешествие по горным склонам требовало усилий в управлении, и все руки от запястий до предплечий ныли неимоверно. С непривычки от горного воздуха голова кружилась так, что хотелось только одного — упасть на кровать. И Кармэла почти затащила её в ванну, забрала одежду и стояла, как страж, не давая ей уснуть и подливая горячей воды.
— Да зачем вы в это всё ввязались, синьорина Габриэль? Разве пристало девушке в вашем положении плясать с дикарями и проводить день с овцами? — сокрушалась Кармэла. — И о чём только синьор Миранди думает! Плохо это всё! То, что мы в этом доме, то что вы вот так уезжаете с мессиром Форстером, всё это очень плохо!
Но Габриэль лишь слабо отмахнулась.
Уже лёжа в кровати, и закрыв глаза, она всё ещё видела бесконечных овец, что шли вереницей перед мысленным взором. Пришёл Бруно, и нарушив все их договорённости, бесцеремонно лёг рядом, лизнул её в щёку, а потом ещё раз, но у Габриэль не было сил даже чтобы отвернуться.
С этой мыслью она и провалилась в глубокий сон.
Утром Габриэль ожидал завтрак и записка.
— Хвала Пречистой Деве…
Габриэль простонала это с облегчением. Хотя и понимала, что он, конечно, подтрунивает над ней, но как же вовремя ему подвернулись эти дела!
Она чувствовала себя такой разбитой, что вряд ли могла дойти до лошади, не говоря уже о том, чтобы на неё сесть. Болела и кружилась голова, и тошнотворный комок крутился где-то в желудке. А всё тело болело так, что казалось, она не ехала на лошади, а её тащили на веревке.
— Я ведь вас предупреждала! — восклицала Кармэла, подавая ей платье. — Глупость вы придумали, ей-богу! А всё этот гроу! Да мыслимое ли дело, чтобы благородная синьорина таскалась с пастухами по горам и считала овец! Да зачем вы только слушаете его? Не доведёт все это до добра!
Служанка распекала её уже добрых полчаса за вчерашнюю поездку.
— Ох! Пожалуйста, Мэла, давай ты отругаешь меня потом, — пробормотала Габриэль, — мне так плохо…
Джида, которая только что принесла завтрак, тут же вмешалась:
— Это горная болезнь, мона. С непривычки-то у всех случается, от воздуха и высоты. Не вы первая! Я вам сейчас настойки на травах принесу — враз всё пройдёт.
Она ушла, а Кармэла тут же добавила шёпотом:
— Вот уж не вздумайте пить её, синьорина Габриэль, неизвестно что они тут во всё кладут. А то будет вон как с этим ликёром! Или ещё хуже — а вдруг какое колдовство!
— Мэла, пожалуйста…
Габриэль было настолько плохо, что она лишь отмахнулась от предупреждений и выпила то, что принесла Джида — три ложки густой зелёной жидкости терпко пахнущей травами.
Ноги и руки, конечно, болеть не перестали, а вот голова сразу прояснилась, тошнота прошла, и Джида тут же сунула ей пузырёк со словами:
